Именно здесь, впервые в истории, должен был состояться Показ. Информация держалась в узких кругах, но слухи просочились. Атлантис гудел. Тысячи «Глубинных» — от молодёжи с окраинных рифов до серьёзных технократов из административных спиралей — заполнили сферу, зависая на разных уровнях в толще воды, создавая живой, трёхмерный амфитеатр.

Среди них была и Марн. Год спустя её прагматичная тревога не исчезла, но покрылась налётом привычки и любопытства. Она заняла место у одной из внутренних опор сферы. Рядом волновался Эли. С того дня на рифе он прошёл путь от энтузиаста до признанного мастера по работе с пигментацией. Его тело стало живым холстом: вдоль рёбер и позвоночника теперь струились сложные, переливчатые узоры, напоминающие перламутр, которые меняли оттенок в зависимости от угла падения света от внешних прожекторов.

— Волнуешься? — спросила Марн, не отрывая взгляда от тёмной, пока пустой центральной платформы.

— До смерти, — честно признался Эли, потирая ладони, где между пальцами уже были не просто перепонки, а ажурные, похожие на крылья морского ангела, структуры. — Сегодня всё изменится. Увидишь.

Гул стих, словно кто-то выключил звук. Свет в сфере притушился. В полной темноте, нарушаемой лишь мягким собственным свечением тысяч зрителей, на платформе вспыхнула одинокая, холодная точка. Раздался голос — низкий, бархатный, усиленный акустикой сферы. Голос ведущего, одного из первых «дизайнеров».

— Долгое время наше тело было вопросом выживания. Инструментом. Функцией. Сегодня мы объявляем функцию выполненной.

Пауза.

— Сегодня мы представляем искусство. Искусство быть собой. Начнём.

Из темноты в луч света выплыла первая модель. Это была девушка. Её кожа не светилась — она мерцала. Мелкая, динамичная рябь бирюзового и серебристого пробегала по её телу, точно чешуя косяка рыб при внезапном манёвре. Узор не был статичным, он жил своей жизнью, реагируя, казалось, на её пульс. За ней появился юноша, чья кожа имела матово-белый, непрозрачный оттенок с мягким внутренним сиянием — идеальная имитация жемчуга. Его радужные оболочки глаз были не просто другого цвета — они были узорчатыми, как крылья бабочки, и медленно вращались, создавая гипнотический эффект.

Аттенборо был бы в восторге и в ужасе одновременно, — мелькнула мысль у Марн. Они обогнали природу на миллион лет эволюции. Просто потому что захотели.

Показ набирал обороты. Плыли «модели» с плавниковыми гребнями вдоль спины, светящимися, как неоновые вывески. Появилась женщина, чья кожа имела грубую, алмазную текстуру акульей чешуи, каждый «зубец» которой был микроскопической призмой, преломлявшей свет в радужные зайчики. Затем вышел мужчина, чьи конечности… изменились. Руки ниже локтей делились на три гибких, мускулистых щупальца, каждое из которых двигалось с независимой, змеиной грацией. Он взял со дна платформы три сложных предмета — сферу, куб, пирамиду — и, не глядя, жонглировал ими под водой с невозможной для человеческих рук ловкостью и скоростью. В толпе пронёсся шёпот, смесь восторга и отторжения.

И тут появилась она. Модель, подготовкой которой целый месяц занималась самая радикальная студия. Девушка проплыла в центр платформы и замерла. Сначала ничего не происходило. Потом с её боков, из специальных мышечных карманов, начали разворачиваться… крылья. Не пернатые, а кожистые, мощные, как у гигантского ската или подводного планера. Они раскрылись в размахе на добрых четыре метра, тонкие перепонки натянулись на сложный каркас из видоизменённых рёбер и хрящей.

Вода в сфере заколебалась от мощного, низкочастотного взмаха. Девушка оттолкнулась от платформа и поплыла. Но это не было плаванием в привычном смысле. Она парила. Один плавный взмах — и она описывала в толще воды широкую, невесомую дугу. Второй — и взмывала к самому куполу сферы, чтобы затем камнем уйти вниз, затормозив в последний момент. Это была не демонстрация красоты, а демонстрация новой биомеханики, нового способа взаимодействия со стихией. Абсолютная свобода от старой формы.

В амфитеатре повисла оглушительная тишина, а затем его разорвали. Не аплодисменты — их не было. Это был взрыв низкочастотных щелчков, трелей, ультразвуковых криков одобрения, привычный способ выражения восторга у «Глубинных». Вода вибрировала от этого звукового шторма.

Марн не присоединилась к овациям. Она смотрела на девушку-ската, замершую в центре, на её лицо, искажённое не болью трансформации, а экстазом полёта. Она смотрела на щупальца юноши-жонглёра, на мерцающую кожу первой модели.

Их подиумом была вода, — думала она, и старая тревога наконец растворилась, уступая место простому, чистому осознанию. Их тканью — плоть. А их кистью… их единственной и неповторимой кистью была их собственная, ничем не скованная воля.

Они не украшали себя. Они переписывали себя. Символ за символом, ген за геном. И в этом акте самосозидания, шокирующем и прекрасном, рождалось нечто большее, чем новая эстетика. Рождалась новая онтология. Философия существа, для которого «данное» перестало быть приговором, а стало лишь сырьём для бесконечного творчества.

Показ в Атлантисе не поставил точку. Он поставил вопросительный знак, огромный и трепещущий, в центре общественного сознания. Восторг одних обернулся тревогой других. Агора для споров сместилась с коралловых площадей в бесконечные дискуссионные клубы DeepNet. Здесь, в цифровых залах, лишённых невербальных сигналов, только логика и страсть, столкнулись три зарождающиеся идеологии.

Хаб «Исток». Тема: «Где грань? Сохраним лицо».

— Мы забываем, кто мы есть! — мысленный «голос» пользователя под ником Корень звучал в общем канале, окрашиваясь в тревожные оранжевые тона. — Эти… крылья, щупальца, сияющая кожа! Это же откровенное уродство с точки зрения изначальной формы! Мы должны сохранить связь с человеческим обликом. Хотя бы как память. Как точку отсчёта. Иначе мы потеряем себя. Станем просто… набором биологических функций.

— «Связь»? — парировал Прогрессор, его сообщение вспыхнуло холодным синим. — Связь с чем? С формой, которая была невыносима в воде? С телом, которое мы ненавидели за его слабость? Мы не теряем себя. Мы наконец-то обретаем! Каждая новая форма — это шаг вперёд. Мы не «Глубинные», застрявшие между мирами. Мы — пост-люди. Следующая ступень. И стыдиться этого — значит плевать в колыбель собственной эволюции.

Хаб «Чистая Глубина». Тема: «Дисциплина против декаданса».

— Всё это — ересь и слабость, — вещал Страж, его аватар был простым, суровым знаком якоря. — Наш дар был дан для выживания. Для труда. Для строительства нашего мира. А они во что превратили священный акт воли? В развлечение! В тщеславное самолюбование! Любое изменение, не направленное на пользу общине, на усиление нашего вида — это грех. Это растрата силы Бездны. Нам нужна не мода, а дисциплина формы. Кодекс. Запрет на излишества.

Три лагеря: Традиционалисты, цепляющиеся за призрак человечности как за спасательный круг в море перемен. Трансгуманисты, видящие в каждой новой форме манифест и триумф. Пуристы, для которых воля была дана не для творчества, а для аскезы и усиления.

Мы спорили о своей сути, яростно и искренне, — думал один из модераторов, наблюдая, как три цветовых потока аргументов — оранжевый, синий, тёмно-серый — сталкиваются в виртуальном пространстве. — Мы кричали друг на друга на всех частотах DeepNet, обвиняли в предательстве идеалов, в слабости, в бездумности. Но в этом гуле, в этом хаосе мнений, рождалось нечто важное. Не единая истина. Способность иметь мнение. Наша новая культура формировалась не в единообразии, а в этом кипящем, неудобном, живом разнообразии.

Пока философы спорили в эфире, практики молча творили революцию наяву. В тихих гротах и специально созданных арт-кластерах, вдали от шума дискуссий, рождалось новое искусство. Оно отказалось от материи, от холста и глины. Его материалом стала плоть. Его физикой — физиология.

В «Зале Перемен», пещере с идеально чёрными стенами, собралась группа «художников». Они не держали в руках кистей. Они концентрировались. На спине одного из них, как на огромном экране, начинала проявляться картина. Не статичная. Тончайшим узором из точек биолюминесценции проступал силуэт кита, плывущего через звёздное скопление. «Художник» дрожал от напряжения, управляя тысячами отдельных клеток, заставляя светиться одни и гасить другие. Картина дышала, медленно менялась — кит делал поворот, звёзды мерцали. Это длилось десять минут — предел возможностей сознательного контроля. Когда свет погас, «художник» обессиленно опустился на дно. Зрители, заворожённые, излучали тихие всплески одобрения. Это была живая фреска, написанная нейронами на ткани собственного тела.