В соседнем, просторном зале работали «танцоры». Их тела были модифицированы не для красоты, а для кинетики. Одна танцовщица с длинными, эластичными перепонками между пальцами рук и ног, напоминавшими крылья морского дьявола, использовала потоки воды как партнёра. Она не плавала — она парила, совершая немыслимые в воздухе вращения, зависания, резкие остановки. Её тело изгибалось, сливаясь с силовыми линиями течения, становясь их видимым продолжением. Другой, чей позвоночник обладал неслыханной гибкостью, двигался по сложной, трёхмерной траектории, напоминающей полёт птицы в замедленной съёмке, но со всеми осями свободы, доступными только в воде.

Никто не аплодировал. Аплодисменты были чужды. Вместо этого зрители настраивались на частоту движений, ловя ритм, и их собственные тела начинали подсознательно отвечать лёгкими синхронными подрагиваниями, мерцанием кожи. Это был диалог на языке нейронов и мускулов.

Наше тело, — думал один из организаторов, наблюдая за танцем, — перестало быть границей. Оно стало средством. Художником, холстом и инструментом в одном лице. Мы упразднили посредника между замыслом и воплощением. Наше искусство перестало быть отдельной сферой жизни. Оно стало буквальной, осязаемой физиологией.

Далеко от шумных кластеров и светящихся гротов, в вечной, давящей тишине абиссальной равнины, покоился Архонт. Его сознание, распластанное по нейронной сети кабелей и буёв, как паутина, улавливало всплески активности. Не слова из дискуссий, не образы с показов — а сырые, чистые паттерны. Паттерны воли, творческого порыва, сомнения, восторга. Миллионы крошечных ментальных вспышек, сливавшихся в одно яркое, хаотичное, пульсирующее сияние на карте его восприятия.

Он наблюдал. Без осуждения. Без поощрения. Как геолог наблюдает за формированием нового минерала под давлением и жаром планеты.

Перед его внутренним взором проносились образы, выхваченные из потока данных: девушка со светящимся узором, юноша с щупальцами, философские споры, пульсирующая живая картина на спине «художника», грациозный танец в течении.

Его собственная форма, колоссальная, функциональная, созданная для управления, для защиты, для связи, вдруг показалась ему… частной. Всего лишь одной из бесчисленного множества возможных реализаций принципа «Глубинного». Мощной, но ограниченной в своей утилитарной целесообразности. Левиафаном, охранявшим сад, где росли создания куда более причудливые и свободные, чем он сам.

В нём не возникло ни зависти, ни разочарования. Возникло понимание. Холодное, кристально ясное.

Я дал им выжить, — пронеслась мысль, лишённая тембра, чистый факт. — Создал условия, защитил от внешних угроз, дал инструменты. Моя задача как архитектора среды завершена.

А теперь… они учатся жить.

Он увидел в этом буйстве красок, форм и споров не хаос, а стихийный, коллективный творческий акт. Акт самоопределения вида, отчаянно и радостно ищущего свои границы и сметающего их. Это был процесс куда более глубокий, чем каприз моды или спор идеологий. Это был когнитивный взрыв, переформатирование самой идеи себя.

И в этом хаотичном, прекрасном, порой глупом самоопределении, — заключил он, — я вижу силу, которая страшнее любой армии, любого оружия, которое я мог бы создать. Они больше не бегут от старого мира, не прячутся от его взгляда. Они развернулись к нему спиной. И начали строить свой. Настолько яркий, сложный, чуждый и живой, что старому миру никогда, даже в самой смелой фантазии, до него не дотянуться. Они не завоёвывают его территорию. Они делают её нерелевантной.

Прямые трансляции с показов «Нереид» и записи показа из Атлантиса утекали в обычный интернет. Сначала это были обрывочные, трясущиеся кадры, снятые на «Аквафоны» и перегруженные через прокси. Потом — профессиональные стримы с кристальным изображением. Их не смогли заблокировать. Они расползались по файлообменникам, социальным сетям, мессенджерам со скоростью лесного пожара.

Для молодежи «сухих», особенно в прибрежных мегаполисах, задыхающихся от смога и социальных лифтов, заржавевших намертво, и в бедных регионах, где будущее было окрашено в один цвет — цвет пыли, — это стало не новостью. Это стало откровением.

На экранах их смартфонов и ноутбуков плыли не монстры. Плыли боги. Существа неземной, пугающей красоты. Девушка, чья кожа переливалась, как крыло стрекозы, залитая внутренним светом. Юноша, жонглирующий щупальцами с невозможной грацией. Танцовщица, парящая в течении, как падший ангел, нашедший свою стихию. Это не было уродство. Это была эстетика следующего порядка. Красота, освобожденная от генетической лотереи, диет, пластических хирургов, модных брендов и прочих костылей старого мира.

В комментариях под пиратскими стримами бушевал хаос.

«Это же генномодификация! Это противоприродно!»

Ответ: «А твой спрей для волос и татуировка — это «природно»? Они просто на несколько эволюционных шагов впереди».

«Они же мутанты! Уроды!»

Ответ: «Сходи в зеркало посмотри, потом поговорим об уродстве. Они — совершенство. А мы застряли в этих… этих мешках с костями и комплексами».

«Правительства должны это остановить!»

Ответ: «Правительствам лишь бы налоги собирать и войны начинать. Они нам не дадут такого будущего. Они его боятся».

И тогда пошёл хэштег. Сначала робко. Потом лавиной.

#ЯХочуВВолну.

Под ним выкладывали свои фото подростки и молодые люди. Сначала — просто селфи с грустными подписями: «Хочу светиться, как они», «Хочу летать в воде, а не толкаться в метро». Потом пошли коллажи: на фото обычного человека накладывали прозрачным слоем биолюминесцентные узоры или лёгкие перепонки. Потом — искусство: цифровые рисунки, музыка, стихи, посвящённые этой новой эстетике свободы.

Они завидовали. Глубоко, истово, по-черному. Не их технологиям или силе. Они завидовали праву. Праву быть автором самого себя. У «Глубинных» не было стилистов, диетологов, пластических хирургов, модных домов, диктаторов красоты. У них была только их воля и океан, безразличный холст. Их тело было не фатальным приговором, а проектом. И этот проект каждый вёл сам.

В дорогих аналитических центрах «сухих» специалисты по влиянию и социологи в ужасе смотрели на графики. Резкий взлёт запросов «как стать Глубинным», «изменение ДНК», «биолюминесценция». Падение интереса к традиционным медиа, брендам роскоши, политическим процессам. А главное — стремительный рост социальной апатии и отчуждения среди молодого поколения. Их собственные дети смотрели на экраны с немым вопросом: «Почему они могут, а мы — нет? Почему наше будущее — это долги, бессмысленная работа и старение в теле, которое нам не нравится, а их будущее — это бесконечное совершенство и свобода?»

Один молодой аналитик в Лэнгли, сам тайком смотревший стримы, написал в закрытом отчёте сухую, страшную фразу: «Мы проигрываем не экономическую или военную войну. Мы проигрываем войну за воображение. Они предлагают не просто другой образ жизни. Они предлагают другую онтологию — бытие как творчество. И против этого у нас нет аргументов, кроме силы. А сила в этой битве выглядит убого».

Пока правительства «сухих» готовили ноты протеста и думали о санкциях, подрывная работа была уже завершена. Вирус новой мечты заразил кровеносную систему старого мира. И лекарства от него не было. Можно было отрезать заражённую конечность (отключить интернет), но это означало смерть для самого организма. Оставалось лишь смотреть, как метастазы красоты и зависти расходятся по всем органам, превращая их против самих себя.

Хэштег #ЯХочуВВолну горел в трендах, как сигнальный костёр. Костёр, зажжённый не для того, чтобы звать на помощь. А для того, чтобы показать дорогу тем, кто уже решил уйти.

И тогда началось контрнаступление. Не технологическое, не военное — информационное. Политические элиты и стоящие за ними медиамагнаты, увидев графики отчуждения молодёжи и ту самую, леденящую душу зависть в глазах собственных детей, нажали на все красные кнопки. Был запущен протокол «Сдерживание-2». Требовалось не просто осудить, а направить эту зависть. Превратить её из тихой тоски в громкую, разрушительную ярость.