И первая волна, что накрыла города, была не отчаянием, а яростью. Слепой, разрушительной яростью обманутого ребенка, ломающего свои игрушки. Толпы, еще вчера скандировавшие лозунги «Рассвет нации!», штурмовали те самые НИИ «Геномного прогресса». Они не несли плакатов. Они несли бутылки с зажигательной смесью и кувалды. Стеклянные фасады, гордость прежней эпохи, рассыпались под градом камней.

— Предатели! — кричал седой мужчина в разорванном костюме, швыряя в дымящийся торец здания обломок бетона. — Вы продали наших детей! Вы сделали из них… вещей!

Охрана, состоявшая из таких же «улучшенных», не стреляла. Они просто стояли, смотря сквозь бушующую толпу пустыми, идеальными глазами. В них не было страха. Было лишь недоумение перед этой иррациональной вспышкой того, что они давно утратили.

Когда ярость выгорела, оставив после себя пепелища лабораторий и пустые кабинеты власти, на смену ей пришла истерика отчаяния. Это был уже не бунт, а торг с пустотой. Люди хватались за любую соломинку. На площадях стихийно возникали трибуны, где самопровозглашенные пророки и обезумевшие ученые выкрикивали противоречивые рецепты спасения.

— Нужно обратиться к ним! К Глубинным! — визжала женщина с иконой в одной руке и старым «Аквафоном» в другой. — У них магия, они могут все! Они перепишут наш код!

— Нет! — перебивал ее фанатик в робе лаборанта. — Это сигнал к новой ступени! Надо усилить инъекции, активировать резервные кластеры! Это испытание!

К стенам уцелевших церквей несли цветы и детские игрушки, моля о чуде. К порталам DeepNet, через украденные «Аквафоны», слали миллионы сообщений: «ПОМОГИТЕ». «МЫ ПРОЩАЕМ». «СПАСИТЕ НАШИХ ДЕТЕЙ». В эфир, где царила уже только тишина или навязчивая бодрая пропаганда («Дух нации непоколебим! Временные трудности будут преодолены!»), выходили радиолюбители и, рыдая, читали в микрофон списки имен — имена тех самых «Детей Рассвета», красивых, умных и бесплодных манекенов, в которых вложили всю свою иссякшую надежду.

А потом наступила тишина.

Не метафорическая, а вполне физическая. Стихли сирены. Перестали кричать громкоговорители. Города замерли. Заводы, которые еще пытались работать, выпуская ненужные теперь танки и дирижабли, остановились. Люди перестали ходить на пункты раздачи пайков. Зачем? Завтрашнего дня не существовало. Оно было отменено.

Окна домов потемнели. Телевизоры и экраны, годами гипнотизирующие население, теперь отражали лишь пыльные пустые комнаты. Дети не плакали. Они сидели, прижавшись к родителям, и смотрели в одну точку, перенимая вселенскую апатию. Смысл любого действия — почистить зубы, приготовить еду, закрыть дверь — испарился. Мир погрузился в глубокую, тягучую депрессию. Жизнь продолжалась лишь на уровне инстинктов, да и те затухали.

И из этой всепоглощающей апатии родилось смирение. А вместе с ним — новый, чудовищный ритуал.

Это не были самоубийства от горя. Это было спокойное, методичное приведение в исполнение собственного приговора. Социальные сети, которые еще работали, заполнились не прощаниями, а… инструкциями. Списками безболезненных методов. Координатами «тихих мест».

На старом мосту через высохшую реку выстраивалась очередь. Не толпа — очередь. Люди стояли молча, некоторые держались за руки. Они походили на пассажиров, ожидающих последний автобус, который отвезет их домой. Они подходили к перилам, смотрели вниз на высохшее русло, усыпанное мусором былой цивилизации, и шагали вниз. Без крика.

В квартирах, где еще горел свет (электростанции работали на автопилоте), находили целые семьи, уложенные в постели, будто для сна. На тумбочках — фотографии и пустые флаконы с бытовым газом или лекарствами. Это были тихие, семейные договоренности. Последний акт заботы — не оставить близких одних в этом мире, лишенном завтра.

Но в самом сердце этого умирающего мира, в бункере «Дельта» глубоко под развалинами одного из «НИИ Прогресса», жизнь, парадоксальным образом, кипела. Лаборатория «Тишина» была единственным местом на континенте, где работали с лихорадочной, нечеловеческой интенсивностью.

Ученых — создателей «Гена Рассвета» — здесь не охраняли от внешней угрозы. Их охраняли от них самих и от безумия снаружи. Они были заключенными, которым дали последнюю задачу.

Их лаборатория была аквариумом с толстыми стеклами. На мониторах, вместо научных данных, непрерывным потоком шли сводки с поверхности: пустеющие улицы, горящие кварталы, тихие очереди на мостах. Доктор Эрнст, седой, с трясущимися руками, вглядывался не в микроскоп, а в кадр, где молодая женщина укрывала платком лицо ребенка перед тем, как войти в подъезд многоэтажки, из окон которого уже не шел дым, а просто не было видно света.

— Смотрите, — его голос был хриплым шепотом, обращенным к коллегам. — Смотрите, что мы натворили. Мы хотели создать будущее. А создали изящный способ самоубийства.

— Мы выполняем приказ, — монотонно ответила доктор Чжоу, не отрываясь от культивирования штамма нейротропного вируса. — Проект «Тишина» должен быть завершен.

— Приказ? — Эрнст горько усмехнулся. — Это не приказ. Это месть. Месть мертвой руки. Мы, обреченные, протягиваем руку из могилы, чтобы потянуть за собой тех, кто посмел… выжить иначе. Если наш вид должен угаснуть, — он повернулся к коллегам, и в его глазах горел холодный, чистый огонь абсолютной безысходности, — то мы заберем с собой самое ценное, что у них есть. Их разум. Их душу. Пусть их океан станет склепом для пустых раковин.

Они работали не для спасения. Не для науки. Они работали над финальной точкой. Их чувство вины превратилось не в раскаяние, а в ледяную, безупречную решимость палача, который знает, что следующей жертвой будет он сам. «Тишина» была их искуплением и их проклятием, последним делом рук человеческих, которое должно было пережить самих людей.

И этот финальный акт был скрупулёзно рассчитан. Окончательный отчёт лежал на столе, как надгробная плита. Его последняя страница содержала ключевую характеристику: *«Продукт „Т-0“ демонстрирует прогнозируемый период биологической активности в морской среде — 10 (десять) земных лет. По истечении указанного срока молекулярная структура катализатора необратимо деградирует до нейтральных компонентов. Вывод: для достижения тотального эффекта на всей акватории мирового океана и в пределах всех возможных экологических ниш объекта „Глубинный“ достаточно одной полномасштабной операции применения. Последующие не потребуются. Десяти лет будет достаточно.»*

Десять лет. Не вечность. Не мгновение. Промежуток, который можно было осмыслить. Поколение. Срок, за который можно было представить полное, методичное очищение. Учёные «Проекта Феникс», ставшие теперь инженерами «Тишины», видели в этой цифре не ограничение, а расчётливую жестокость. Это был не пожар, который сжигает всё сразу. Это был медленный, неостановимый газ, наполняющий каждую пещеру, каждую впадину, каждый коралловый лес. Десять лет на то, чтобы яд, разносимый течениями, достиг даже самых укромных убежищ в абиссальных равнинах. Десять лет на то, чтобы последний разумный взгляд в океане померк. После — лишь пустыня, безопасная для тех, кого уже не будет.

— Десять лет, — сказал вслух доктор Эрнст в тишине лаборатории, глядя на график полураспада агента. — Как инкубационный период. Но не болезни, а выздоровления. Нашего выздоровления от самого факта их существования.

Решение о применении, выношенное в тиши бункера, упало на подготовленную почву ярости и отчаяния снаружи. Абстрактное «у нас нет будущего» мгновенно переплавилось в конкретное, яростное «значит, и у них его не будет». «Десять лет! Всего десять лет, и океан будет чист!» — этот лозунг, циничный и простой, замелькал в уцелевших СМИ и на стенах. Он давал не надежду на жизнь, но удовлетворение от предстоящего, растянутого во времени акта возмездия. Власти, цепляющиеся за призрак контроля, ухватились за эту идею как за спасательный круг. Они могли предложить народу не победу, но катарксис. Долгий, неотвратимый катарксис уничтожения врага.