Военная машина, годами точившая зубы в тщетных попытках вступить в прямой бой с рассеянным в стихии противником, наконец получила внятную, исполнимую задачу. Задействовали всё. Не три дирижабля-призрака, а целые армады «небесных крейсеров» классов «Циклон», «Атлант» и «Гефест», с базы в Гренландии до ангаров на Огненной Земле. Эти уродливые, функциональные сигары из композитных материалов, напичканные датчиками и системами РЭБ, теперь готовились к роли гигантских сеятелей. Их бомболюки переоборудовали под распылительные массивы. Война логистики и покрытия начала свой обратный отсчёт.

— Десятилетний эффект достигается только при равномерном первичном покрытии не менее 70% поверхности океана, — бубнил на брифинге стратег в форме с потускневшими нашивками. — Течения сделают остальное. Каждая точка должна быть засеяна. Это не атака. Это… тотальная дезинфекция.

В доках, где раньше грузили ракеты и глубинные бомбы, теперь царила иная суета. Команды в герметичных костюмах под непрерывным надзором военной полиции закачивали вязкий, чёрный гель в цистерны. Воздух гудел от моторов и был пропитан запахом страха и решимости. Эти солдаты и техники знали, что запускают механизм, который будет работать дольше, чем, вероятно, просуществует их собственная цивилизация. Они были последними часовыми, заводившими часы Судного дня для другого мира.

Адмирал Картер, стоя перед глобальной картой, утыканной светящимися стрелками маршрутов, мысленно представлял этот процесс как растекающееся пятно.

— Десять лет, — повторил он, обращаясь к своим офицерам. — Первый год — паника и непонимание. Третий — распад стай и колоний. Пятый — лишь единицы сохранят подобие разума. Седьмой — тишина. Десятый… десятый год мы объявим Днём Очищения. Даже если отмечать будет некому.

И вот настал рассвет, когда приказ «Начать операцию «Долгое Прощание»» отдали по всему миру. Рев турбин десятков дирижаблей, взлетавших практически синхронно с континентальных платформ, слился в один протяжный, зловещий гул, эхо которого докатилось до опустевших прибрежных городов. Люди выходили смотреть. Они смотрели, как стальные левиафаны, несущие в своих чревах десятилетнюю смерть, уползают в предрассветную дымку. Никто не ликовал. Было лишь тяжёлое, насыщенное молчание и чувство леденящего удовлетворения. Месть должна быть не горячей, а холодной. И растянутой на десять лет — это было достаточно холодно.

Над безбрежными водными просторами армады вышли на позиции. Не пытаясь скрыться, они открыли люки. И с шипящим, пронзительным звуком, похожим на выдох самой суши, в небо взметнулись колонны аэрозоля. Они расходились гигантскими грибовидными облаками, которые затем ветра начинали растягивать в сплошную, полупрозрачную пелену. Это выглядело как неестественное, тотальное затмение, медленно опускавшееся на океан.

Первый контакт «Тишины» с водой был тихим и повсеместным. Миллиарды микрокапсул растворялись, выпуская в солёную пучину молекулы-хронометры, запрограммированные на десятилетнюю работу. Они не убивали. Они настраивали тиканье невидимых часов в мозгу каждой разумной твари в океане. Обратный отсчёт в три тысячи шестьсот пятьдесят дней начался. Течения, не знающие о заговоре, принялись терпеливо разносить приговор по всем морям и океанам, в каждый залив, к каждому рифу, на каждую глубину. Океан впитал в себя не просто яд, а отсроченный приговор, срок исполнения которого был теперь установлен.

«Небесные крейсера» возвращались домой в разное время — по мере выполнения своих участков плана. Сначала с ближних рубежей, потом с дальних. Последний дирижабль, «Атлант-7», приземлился на застывшую от мороза посадочную площадку в Гренландии спустя долгих сорок семь дней после начала операции. Его брюхо было пусто. Экипаж, вышедший по трапу, имел серые, исчерканные усталостью лица, но в их глазах горел странный, лихорадочный блеск — блеск людей, исполнивших свою часть великой и ужасной работы. Больше им делать было нечего. «Миссия завершена. Покрытие — 100%. Ожидайте эффекта в соответствии с прогнозом», — гласил финальный, сухой рапорт, легший на стол командования. Часы тикали. Ожидание началось.

И первые признаки пришли не как катастрофа, а как лёгкий, едва уловимый сбой в ритме. В отряде Ами, патрулировавшем руины затонувшего мегаполиса у бывших берегов Японии, первым споткнулся о собственную память молодой разведчик Кай. Он славился тем, что мог, подобно живому сонару, удерживать в уме полную трёхмерную карту течений на сотни километров.

— Командир, — его мысленный импульс в общей сети был неровным, с рывками, будто сигнал пробивался сквозь рябь на воде. — Восточная струя… её рисунок. Он у меня был. Я его чувствовал кожей. А сейчас… пустота. Я помню, что он был, но не помню какой.

Ами, её сознание частично занятое панорамным сканированием окружения через отражённые звуковые волны, отозвалась с лёгким раздражением:

— Сосредоточься. Прислушайся к воде заново. Может, течение само изменилось.

— Не вода изменилась, — последовал ответ, и в нём впервые прозвучала тихая, животная растерянность. — Изменилось понимание. Оно ушло.

На следующий день не вернулись Рин и Рэн. Близнецы-дельфиноиды, чья парная связь была эталоном немого взаимопонимания, ушли проверить старые подходы к обсерватории и пропали. Когда Ами, охваченная холодным предчувствием, повела поиск, их нашли быстро. Они просто плыли. Совершенно синхронно, с присущей им грацией, но абсолютно бесцельно, описывая широкие круги вокруг груды металлоконструкций. Их тела двигались как безупречные механизмы, лишённые воли.

Ами раскрыла ментальный канал — тот самый, по которому между ними всегда тек поток не слов, а чистых смыслов: образов, ощущений расстояния, мгновенных предупреждений. И наткнулась на белый шум. Не молчание, а активную, визжащую стену психической статики. В ней мелькали обрывки: вспышка биолюминесценции, тактильное ощущение давления, абстрактный импульс движения. Но эти осколки не складывались ни в мысль, ни в предостережение, ни в личность. Это было похоже на то, как если бы прекрасную симфонию океана заменили оглушительным треском ломающегося льда. Ами физически отшатнулась, ощутив резкую, сверлящую боль в основании черепа.

— Рин! Рэн! — крикнула она уже голосом, пуская серию низкочастотных щелчков, понятных любому «Глубинному».

Близнецы развернулись к ней. Их большие, тёмные глаза были широко открыты. Они смотрели прямо на неё. И в этих глазах не было ни узнавания, ни тревоги, ни вопроса. Только плоское, пустое зеркало, отражавшее лишь её собственную искажённую тревогой тень. Пустой взгляд. В нём Ами, с её обострённым восприятием, увидела не отсутствие мысли, а её полный, тотальный распад. Как если бы сложнейший узор на песке внезапно смыло приливом, оставив лишь ровную, мокрую гладь.

— Возьмите их, — приказала она остальным, и её собственный голос прозвучал чужим и хриплым. — И держите рядом. Не выпускайте.

Но это было только началом. Следующие дни стали кошмаром нарастающего распада. Это происходило не со всеми сразу, а словно перегорали лампочки в огромной, причудливой гирлянде. Глубинные начали терять сложные навыки, которые были для них второй натурой.

Охотничья стая, действовавшая как единый организм, вдруг рассыпалась. Особи начали двигаться нескоординированно, мешая друг другу, пропуская добычу. Архитекторы, занимавшиеся ремонтом купола подводной фермы, внезапно застыли на месте. Они помнили, как держать инструменты из закалённого коралла, но забыли последовательность действий. Они могли часами водить резцом по одной и той же трещине, не понимая цели. Связь через DeepNet, обычно живая и многоголосая, начала редеть. Сообщения становились всё проще, примитивнее, а затем и вовсе обрывались. Вместо отчётов и координации в эфир всё чаще прорывались бессвязные эмоциональные всплески: волны немого страха, вспышки беспричинной ярости, а затем — всё более продолжительные паузы тишины.

Ами наблюдала, как её мир, выстроенный на доверии, синхронности и общем разуме, рассыпается как карточный домик. И её охватила не столько паника, сколько ярость. Ярость против невидимого, непостижимого врага, который атаковал не плоть, а саму суть того, что они собой представляли.