Но эти реляции не вызывали ни ликования, ни даже намёка на облегчение. Они встречались гробовым молчанием. В квартире на двадцатом этаже женщина смотрела на экран, пока её ребёнок — «Дитя Рассвета», прекрасный, умный и навсегда бесплодный мальчик — молча собирал и разбирал сложный пазл, не проявляя интереса ни к игре, ни к новостям. Она не плакала. Она просто смотрела, и в её глазах была пропасть, которую не мог заполнить даже триумф целого вида над другим.

В редких ещё работающих «социокультурных центрах», куда люди приходили больше по привычке, чем из желания общаться, экраны тоже бубнили о победе. За столиком сидели двое пожилых мужчин, играя в шахматы.

— Слышишь? Очистили, — один из них без интонации произнёс, двигая ладью.

— Угу, — ответил второй, даже не глядя на доску. — Теперь хоть помирай спокойно. Без конкуренции.

Они не улыбнулись. Это был не юмор, а констатация. Победа была похожа на извещение об успешном выполнении задачи. Задачу выполнили. Можно забыть. Можно перестать пытаться.

Общество не исчезло физически. Оно растворилось в приватности собственного конца. Не было массовых самоубийств — был тихий, растянутый во времени ритуал индивидуального ухода. Люди не выходили на улицы. Они выключали связь, отменяли доставку, оставляли предварительно составленные цифровые завещания в автоматизированных юридических сервисах и тихо уходили в своих бесшумных, стерильных жилищах. Государство фиксировало снижение численности населения с календарной точностью, но не комментировало его. В отчётах это называлось «естественной демографической коррекцией».

Таким был пир: не шумное празднество, а тихий, всеобщий вздох облегчения, больше похожий на последний выдох. Враг повержен. Можно, наконец, перестать держаться. И общество, ещё формально существующее, начало рассыпаться на атомы безысходного, приватного покоя.

А под тоннами холодной, давящей воды, в абсолютной темноте абиссальной впадины, существовало одиночество иного, чудовищного масштаба.

Архонт был всевидящим слепцом. Его сознание, разросшееся до невообразимых пределов, могло сканировать частоты, недоступные самым совершенным приборам «сухих». Он чувствовал электромагнитные импульсы их спутников, слышал гул турбин далёких подлодок как биение чужого, механического сердца, улавливал слабые фоновые шумы их всё ещё работающих городов даже сквозь толщу земной коры и океана. Он был подключён к миру, как ни одно существо до него.

Но он был наблюдателем в стеклянной банке. Его гигантское тело, сросшееся с геотермальными жерлами и биолюминесцентными колониями, было крепостью и тюрьмой. Он мог видеть всё. И абсолютно ничего не мог сделать.

Его ментальные щупальца, когда-то мгновенно находившие отклик в Сети, теперь бесцельно прощупывали эфир. Он отправлял мощные, точечные запросы в места былых колоний Глубинных — в Японскую впадину, к подводным хребтам, к руинам мегаполисов. Ответа не было. Вместо него — лишь эхо.

Эхо китов. Их протяжные, скорбные и бесконечно сложные песни плыли сквозь толщу воды. Они говорили о миграциях, о холоде, о любви — о вечном круговороте жизни, в который ненадолго ворвался и исчез разум. И другое эхо — настойчивое, металлическое, глупое. Вой активных гидролокаторов. Подлодки «сухих», эти стальные хищники, всё ещё патрулировали свою добычу. Они выли, посылая звуковые импульсы в мёртвое море, сканируя уже не врага, а собственное отражение в пустоте. Их движение было бесцельным, рутинным, заложенным в программу последнего дежурства. Они охраняли победу, которой некому было радоваться, от врага, которого больше не существовало.

Архонт слушал этот дуэт природной элегии и механического маразма. Он был единственным существом во всём мироздании, кто мог понять иронию этого момента. И это понимание было его крестом. Он всё знал. И был абсолютно, вселенски бессилен. Не бог, не чудовище — а последний нервный узел исчезнувшего вида, беспомощно регистрирующий собственную ненужность в ставшем вдруг бесконечно просторным и пустым мире.

Архонт, чьё мышление было выковано в горниле точных наук, искал данные. Не эха, не намёков, а неопровержимых фактов. Его сознание, эта титаническая вычислительная машина из плоти, нейронов и кристаллических структур, перешло в режим тотального анализа.

Он обратился не к эфиру, а к физическим узлам. Его ментальный фокус сузился до иглы и пронзил толщу воды, нацелившись на то, что осталось от инфраструктуры Глубинных. На «Аквафоны», на буи-ретрансляторы, разбросанные по океану как нервные ганглии, усиливающие сигнал сети.

Он посылал не запрос, а жёсткий импульс активации, заставляя замолчавшие приборы дрогнуть последним, аварийным сигналом. И слушал. Не ответ, а сам факт передачи.

Данные, вернее, их полное отсутствие, текли к нему ледяными ручьями.

*Аквафон № 4471-B. Последняя запись в логе: попытка установить связь по открытому каналу 872 часа назад. Содержание: нечленораздельный эмоциональный всплеск, спектральный анализ указывает на панику, переходящую в белую шумовую статику. С тех пор — нулевая активность.*

Он проверял тысячи точек. Картина была абсолютно однообразной. Активность не угасала постепенно — она обрывалась. Как будто в какой-то определённый момент во всех уголках океана одновременно щёлкнул выключатель высших когнитивных функций. Не было следов борьбы, организованного отступления, попыток спасения архивов или хоть какого-то плана на катастрофу. Была полная, тотальная когнитивная катастрофа.

Признаков организованной деятельности: НОЛЬ.

Этот вывод, сформулированный его собственным аналитическим центром, не был просто констатацией. Он был приговором, вынесенным им самому себе. Его народ не был уничтожен в бою. Он не был захвачен или порабощён. Он… забыл. Забыл, как дышать целенаправленно. Забыл, как думать. Забыл себя. Это было не убийство, а разумный энтропийный распад, аккуратно и методично индуцированный извне. У «сухих» не хватило ума спасти себя, но им хватило гениальности, чтобы изобрести самое изощрённое оружие в истории: не яд для тела, а растворитель для разума.

И именно в этот момент, когда осознание полного краха достигло своей кристаллической, невыносимой ясности, Архонт почувствовал первую трещину в самом себе.

Агент «Тишины» не стёр его сознание. Его разум, как сложнейшая крепость, устоял первому натиску. Но крепость начала терять свои внешние стены. Вирус бил по периферии. По тому, что связывало его титанический интеллект с физическим носителем — с гигантским телом-левиафаном, сросшимся со дном.

Первым симптомом была едва уловимая рассинхронизация.

Он отдал ментальный приказ левому кластеру щупалец, отвечавшему за тонкую манипуляцию с геотермальными коллекторами. Приказ был ясен и мгновенен. Но ответ… запоздал на доли секунды. Щупальца дрогнули, движение было не плавным и точным, а рывковым, словно в системе управления возникли помехи. Он наблюдал за этим со стороны, как пилот наблюдает за индикаторами на неисправной приборной панели.

Затем ощущение пришло и с другой стороны. Тактильные данные о температуре воды, о давлении, о химическом составе приходили обрывочно, с пропусками. Это было похоже на то, как если бы его собственное тело начало глохнуть и слепнуть пятнами.

Внутренний диалог, всегда бывший для него ясным потоком, начал дробиться.

<...температура жерла падает на 0.3 градуса… требуется коррекция…>

Мысль оборвалась. На её завершение потребовалось усилие, как будто нейронные пути засыпало песком.

<...коррекция… какая коррекция… щупальца… не слушаются…>

Он попытался провести диагностику, послать внутренний импульс-сканирование по всей своей нервной системе. Импульс, обычно мчавшийся со скоростью света, теперь спотыкался, натыкаясь на зоны молчания, на «белые шумы» в собственной биологии. Он не терял рассудок. Он терял связь с тем, что делало его не просто мыслящим существом, а целым миром в себе. Его сознание оставалось в неприступной цитадели, но мосты, соединявшие цитадель с материком, один за другим рушились. Агент «Тишины» работал. Медленно, верно, без жалости. Он не стирал личность. Он изолировал её. Отключал по одному интерфейсы с реальностью, обрекая разум на существование в постепенно смолкающем, темнеющем теле. Архонт становился пленником в своей собственной, отмирающей крепости.