— Котёл цел, — пробормотала рядом Брунгильда. Я даже не заметил, как она подошла. Её лицо было в копоти и крови из рассечённой брови, но глаза горели холодным, деловым огнём. — Давление сбросили штатно. Но два патрубка под замену, и подающий лоток снова повело от перегрева.

— Принято, — кивнул я. — Урсула, потери?

Орка медленно поднялась. Её лицо было каменным.

— Двадцать два в живых. И почти все ранены. Мы своё отвоевали, инженер.

Я открыл рот, чтобы что-то сказать, слова сочувствия, благодарности, приказ… Но все слова застряли в горле. Потому что в этот момент из пролома в главных воротах, из тёмных туннелей Кхарн-Дума, начал вытекать поток.

Ратлинги. Сначала это был тихий, нерешительный ручеёк. Несколько воинов с разбитыми щитами, старейшина, которого я видел у ворот. А потом их становилось всё больше. Десятки, сотни. Они выходили из боковых ходов, спускались по верёвкам с верхних ярусов, выползали из нор, о которых я и не подозревал. Вскоре вся площадь, не занятая трупами, заполнилась ими. Молчаливая, серая масса, состоящая из стариков с морщинистыми, как печёное яблоко, лицами, женщин, прижимающих к себе чумазых, испуганных детей, и молодых воинов, многие из которых были ранены.

И все они смотрели на меня. Тысячи пар огромных, чёрных, мокрых от слёз глаз. По спине пробежал холодок, совсем не героический. Липкий, неприятный. Я чувствовал себя самозванцем, актёром на чужой сцене, которому внезапно начали аплодировать за роль, которую он не играл. Я не спаситель. Я просто мужик с большим, очень громким пулемётом, который пришёл сюда решать свою собственную тактическую задачу.

Старый ратлинг, тот самый старейшина, снова вышел вперёд. Он уже не падал на колени. Он шёл медленно, с каким-то новым, обретённым достоинством. Его взгляд был прикован ко мне, но он смотрел не на меня, а как будто сквозь меня, на что-то большее.

— Железный Барон, — его голос, до этого дребезжащий, обрёл силу и зазвучал на всю площадь, усиленный гулкой акустикой пещеры. — В день, когда надежда умерла, ты принёс нам огонь с небес. В час, когда наши стены пали, ты стал нашей стеной. Именем всех кланов Кхарн-Дума, именем всех павших и всех выживших, мы благодарим тебя.

Я молчал. Что, чёрт возьми, я должен был на это ответить? «Всегда пожалуйста»? «Не стоит благодарности, это моя работа»? Любое слово прозвучало бы фальшиво и глупо.

И тогда они начали подходить.

Первым подошёл старый, одноглазый ратлинг, судя по всему, шахтёр, его руки были покрыты мозолями, а плечи ссутулены от многолетней работы под землёй. Он молча положил к моим ногам кусок породы. Не просто камень, в его серой массе, как застывшие молнии, горели ярко-голубые жилы той самой руды. Я знал, чего стоит такой кусок. Это была не просто дань уважения. Это был кусок их души, их единственного сокровища.

Следом за ним подошла женщина с ребёнком на руках. Она положила рядом с камнем маленький, потёртый кожаный мешочек. Из него выкатилось несколько идеально огранённых, тускло поблёскивающих в свете догорающего масла, самоцветов.

А потом дары потекли рекой. Редкие минералы, светящиеся в темноте. Причудливые окаменелости, найденные в самых глубоких шахтах. Древние, покрытые патиной механизмы, шестерни из неизвестного мне, лёгкого и прочного металла, я узнал в них детали какого-то сложного подъёмника. Один из воинов снял с себя фамильный амулет и положил его на растущую гору. Другой свой единственный уцелевший арбалет, инкрустированный серебром. Они несли всё, лучшее, что у них было. Самое ценное, что им удалось спасти из своего разрушенного мира.

Я стоял посреди этого потока поклонения и чувствовал, как земля уходит у меня из-под ног. Это было хуже любой битвы. Там, в бою, всё просто: вот враг, вот цель, вот оружие. А здесь… здесь не было врагов. Здесь была только тяжесть тысяч чужих жизней, которую они добровольно взваливали мне на плечи.

— Они не просто благодарят тебя, — тихо сказала Лира, её голос утратил свою обычную насмешливость. — Они присягают тебе. По их древним законам, дар, принесённый спасителю, это клятва верности. Они отдают тебе не свои сокровища. Они отдают тебе себя.

И в этот момент я всё понял. Я смотрел на эту гору даров, на эти тысячи полных надежды глаз, и ледяная ясность ударила мне в голову, отрезвляя лучше любого нашатыря. Это ключевой момент. Момент, который определит всё моё будущее здесь. Я могу отказаться, отмахнуться, сказать, что я просто делал свою работу, и навсегда остаться наёмным инженером на службе у герцога, винтиком в чужой машине.

Или я могу принять.

Принять эту ответственность, эту власть, эту ношу. Принять судьбу целого народа, который смотрит на меня, как на своего единственного бога из машины. И перестать быть просто инженером Родионовым. Стать кем-то большим.

Я медленно, очень медленно, наклонился и поднял с земли тот самый кусок голубой руды. Он был тяжёлым и холодным, и казалось, тихонько вибрировал в моей руке. Я поднял его над головой, чтобы видели все.

Площадь взорвалась единым, оглушительным криком облегчения, надежды и фанатичной, безоговорочной преданности. Я не чувствовал радости. Только холод в солнечном сплетении и тяжесть этого камня в руке. Тяжесть целого мира.

Нужно было брать это под контроль. Прямо сейчас. Эмоции — хреновый строительный материал. Они хороши для штурма, но для долгой, нудной работы по восстановлению цивилизации нужен бетон прагматизма. Я поднял свободную руку. Не резко, а медленно, властно. И, как ни странно, это сработало. Крик не стих мгновенно, но начал спадать, переходя в гул, а затем в напряжённое, выжидательное молчание. Тысячи глаз были прикованы ко мне.

Старейшина Кирр, который всё это время стоял рядом, поймал мой взгляд. В его старых, мудрых глазах читалось понимание. Он сделал шаг вперёд, и его голос, уже без надрыва, но полный веса, прорезал тишину.

— Народ Кхарн-Дума! Вы принесли дары. Вы отдали последнее, что у вас было. Вы отдали свою верность. Теперь слушайте слово того, кто принял её!

Я сделал шаг вперёд, выходя из-за спин моих потрёпанных воинов. Я не стал взбираться на гору трупов или импровизированную трибуну. Я просто встал перед ними, на одном уровне.

— Я принял ваши дары, — мой голос прозвучал ровно, без пафоса. Я говорил не как король, а как бригадир на утренней планёрке. — И я принимаю вашу клятву. Но давайте начистоту. Я не бог и не спаситель. И я предлагаю вам не чудо, а контракт.

По толпе прошёл недоумённый шёпот. Контракт? Они ждали пророчеств, а получили юридический термин.

— Вы даёте мне свою верность, свои руки и свои знания этих пещер, — продолжил я, чеканя каждое слово. — Взамен я даю вам своё оружие, свои технологии и свою защиту. Я не обещаю вам лёгкой жизни. Я обещаю вам будущее, за которое придётся драться. Будущее, в котором ваших детей не будут жрать твари в тёмных туннелях.

Я обвёл взглядом их лица, измождённые, грязные, но полные нового, осмысленного внимания.

— С этого дня всё меняется. Больше нет беженцев Кхарн-Дума. Есть подданные баронства фон Штольценбург. С этого дня эти пещеры, эти туннели и этот город не просто ваш дом. Это территория моего феода. Моя земля. И я буду защищать свою землю и своих людей до последнего патрона и до последнего удара сердца.

Пауза. Гнетущая, звенящая. А потом я поднял кусок руды выше.

— Ваша руда станет нашей сталью. Ваши туннели нашими дорогами. Ваши воины моими солдатами. Вместе мы превратим это подземелье не в могилу, а в крепость. В нашу общую Кузницу, которая перекуёт эту войну. Вы со мной?

Это был взрыв, сознательный, яростный, полный решимости рёв людей, которым только что дали не просто надежду, а цель. Они больше не были жертвами. Они стали частью чего-то большего.

Мой феод, до этого существовавший лишь на пергаменте в пыльном архиве герцога, обрёл плоть, кровь и территорию. Пусть и под землёй, в вечной темноте. Я больше не был просто «герцогским инженером», прикомандированным к армии. Я стал феодалом. Правителем. Со своей землёй, со своим народом и со своей собственной, личной армией, которая присягнула не герцогу, а лично мне.