— Это не просто соль, Скритч. Это то, что заставляет вещи делать «бум!», — я попытался объяснить как можно проще. — Мне нужно много этой соли, очень много. Мои люди и гномы искали её наверху и не нашли. Я хочу, чтобы её поискали твои люди внизу.

Глаза Скритча расширились.

— Внизу, барон? Но… там же…

— Я знаю, что там, — прервал я его. — Я не посылаю вас в обитаемые туннели. Я говорю о старых, заброшенных ходах. О тех местах, куда даже гномы боятся соваться. О глубоких, мёртвых жилах. Вы, ратлинги, знаете подземный мир лучше, чем кто-либо. Вы чувствуете камень, вы читаете его трещины. Если эта соль где-то есть, вы её найдёте.

Он молчал, его маленькие глазки бегали по моему лицу, пытаясь понять, шучу я или нет.

— Это опасно, барон, — наконец прошептал он. — Очень опасно. Старые туннели… они не прощают ошибок. Обвалы, газы, твари, о которых даже легенд не слагают…

— Война тоже не прощает ошибок, Скритч, — мой голос стал жёстким. — И если я не найду эту соль, то скоро твари из подземелий покажутся нам милыми домашними питомцами по сравнению с тем, что сделают с нами тёмные эльфы. Я дам тебе лучшее снаряжение. Масляные лампы, кирки из гномьей стали, мои новые арбалеты для защиты. Но мне нужен результат!

Я смотрел на него в упор, и он не выдержал моего взгляда. Он опустил голову, его уши поникли.

— Мы… мы сделаем, барон, — пробормотал он. — Мы знаем камень. Мы найдём вашу холодную соль. Или умрём, пытаясь.

Через час я стоял у входа в один из самых старых и глубоких туннелей, который начинался прямо под фундаментами моей «Кузницы». Чёрный, зловонный зев, из которого несло вековой пылью, гнилью и могильным холодом. Отряд из двух десятков ратлингов во главе со Скритчем, экипированные и вооружённые, один за другим исчезали в этой темноте. Их фонари, качающиеся в глубине, становились всё меньше и меньше, пока не превратились в крошечные, дрожащие звёздочки и, наконец, не погасли совсем.

Они ушли, а я остался один в гулкой тишине, глядя в эту бездну. И в этот момент я почувствовал себя не всемогущим бароном, а инженером на космодроме, который только что запустил свой единственный, драгоценный исследовательский зонд в неизведанную, враждебную черноту космоса. Я отправил свою последнюю надежду в утробу этого мира. И теперь мне оставалось только ждать. Ждать, вернётся ли зонд с данными, которые изменят всё. Или навсегда сгинет во тьме.

Я отсчитывал время не по дворцовым часам, а по ритму паровых молотов и сменам рабочих бригад. Четыре дня моя последняя надежда блуждала где-то в холодной, безмолвной утробе этого мира. Я пытался работать, погружался в чертежи, оптимизировал производственные линии, но мыслями я был там, внизу, в темноте, вместе с маленьким, отчаянным отрядом ратлингов. Каждый раз, проходя мимо запечатанного входа в старый туннель, я чувствовал, как по спине пробегает холодок. Бездна молчала.

А на пятый день она заговорила.

Я был в цеху, проверяя качество новой партии стволов, когда до меня донёсся крик. Не крик боли или ярости, а тот особый, леденящий душу вопль, в котором смешались ужас и паника. Я бросил ствол на верстак так, что тот жалобно звякнул, и выбежал на плац.

Из чёрного зева туннеля, шатаясь и спотыкаясь, вываливались они, вестники из тьмы. Это были не те бравые, хоть и напуганные, разведчики, которых я отправлял на задание. Это были призраки, выблеванные самой преисподней. Из двадцати вернулось не больше половины. Они были все в грязи и какой-то слизи, одежда превратилась в лохмотья. Несколько ратлингов были ранены, их тащили на себе товарищи, но раны были не самым страшным. Самым страшным были их глаза.

Я видел глаза солдат после боя, видел страх, видел усталость, видел опустошение. Но в глазах этих ратлингов было нечто иное. В них застыл тот первобытный, иррациональный ужас, который выжигает душу дотла, оставляя лишь пустую, звенящую оболочку. Они смотрели не на меня, не на свет солнца, а сквозь всё это, на что-то, что всё ещё преследовало их из непроглядной глубины.

Скритч был среди них. Он не был ранен физически, но выглядел хуже всех. Он стоял на коленях, тяжело дыша, его тело сотрясала мелкая, неудержимая дрожь, а взгляд был абсолютно безумным.

— В лабораторию! Его и ещё двоих, кто может говорить, — приказал я подбежавшим оркам. — Остальным — медиков и горячую еду. И никого к ним не подпускать.

Через несколько минут Скритч сидел в кресле в моей тайной лаборатории. Я плеснул ему в кружку неразбавленного гномьего самогона, который держал для особых случаев. Его пальцы не могли удержать кружку, она стучала о его зубы, пока он жадно, судорожно глотал обжигающую жидкость.

— Что случилось, Скритч? — спросил я, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно и ровно. — Где остальные?

Он поднял на меня глаза, и я увидел в них слёзы.

— Тьма, барон… Она их забрала, — прохрипел он. — Один сорвался в пропасть, которой не было конца. Двое… двое просто сошли с ума. Начали кричать и биться головой о камни, пока не затихли. Мы… мы не смогли их остановить.

Он снова отхлебнул из кружки. Дрожь немного унялась.

— Соль… — начал я, но он перебил меня, истерично мотнув головой.

— Нет там соли, барон! Нет! Мы искали! Мы прошли по всем старым ходам, мы спускались так глубоко, как не спускался ни один ратлинг за тысячу лет! Там только мёртвый камень и тишина!

Он замолчал, собираясь с силами.

— А потом… мы нашли их.

— Кого?

— Туннели. Новые. Не наши и не гномьи. Гладкие, будто проплавленные, а не прорытые. Стены… они были тёплые на ощупь. Это работа Пожирателей Камня, барон. Чудовищ, которых используют тёмные эльфы. Мы поняли, что они роют прямо под нами. Гораздо глубже, чем мы думали.

Моё сердце пропустило удар. Это было очень плохо. Это означало, что вся наша оборона на поверхности всего лишь тонкая корка льда над кипящим вулканом.

— Мы пошли за ними, — продолжал Скритч шёпотом, словно боялся, что его услышат здесь, в освещённой лаборатории. — Мы должны были узнать, куда они ведут. Туннели уходили всё ниже и ниже. В места, о которых наши старейшины говорят только в самых страшных сказках. В Вечную Глубь. Туда, где камень не помнит солнца. Воздух стал тяжёлым, давящим. И тишина… она стала другой. Не пустой, а… напряжённой. Словно что-то огромное затаило дыхание.

Он снова вцепился в кружку, его костяшки побелели.

— И тогда мы услышали.

— Что вы услышали?

— Это был не звук, барон, — его голос сорвался на писк. — Это… это чувство. Оно шло не из ушей, а из костей. Из самой земли. Низкий, ровный, утробный гул…

Он начал отбивать ритм пальцем по столу, и от этого простого звука по моей спине пробежал холодок.

— Он был везде. Он проникал в голову, заставлял зубы вибрировать. Словно… словно мы стояли на груди спящего гиганта. Словно билось гигантское, размером с гору, сердце.

Скритч замолчал, его взгляд снова стал безумным.

— Мы не выдержали и побежали. Мы бежали, не разбирая дороги, пока этот гул не стал тише, пока мы не перестали его чувствовать. Мы бежали, пока не вывалились сюда, наверх.

В лаборатории повисла тишина, нарушаемая лишь тяжёлым, с присвистом, дыханием ратлинга. Я стоял, как громом поражённый. Мой мозг лихорадочно пытался найти рациональное объяснение. Сейсмическая активность? Подземный вулкан? Гигантский геотермальный источник? Но рассказ Скритча, его животный, первобытный ужас, не укладывался в эти рамки.

Ритмичный гул. Гигантское сердце. И новые туннели тёмных эльфов, ведущие прямо к нему.

Картина, складывающаяся в моей голове, была чудовищной. Тёмные эльфы не просто вели войну на поверхности. Они вели раскопки. Они бурили этот мир, как нефтяную скважину, пытаясь добраться до чего-то, что спало в его недрах. До чего-то древнего, огромного и, судя по всему, живого. И этот гул означал, что они почти у цели. Они потревожили его.

Они разбудили то, что спало глубоко под землей.