— … и теперь, пред ликом всевидящих богов, я прошу вас скрепить ваш союз священными клятвами, — наконец, закончил он прелюдию и повернул своё морщинистое лицо ко мне.

Он ждал. Сотни глаз впились в меня. Я сделал едва заметный вдох, наполняя лёгкие ядовитой смесью ладана и ненависти.

— Я, Михаил Родионов фон Штольценбург, — произнёс я, и мой голос, спокойный и ровный, прозвучал в акустике собора неожиданно громко, как будто говорил не я, а кто-то другой, более уверенный в этом маскараде. Я смотрел не на священника. Я смотрел на неё. — Беру тебя, Элизабет фон Вальдемар, в законные жёны.

«Беру тебя, как ключевого союзника в этой войне».

— Обещаю быть с тобой в богатстве и бедности, в болезни и здравии, — продолжал я, повторяя заученную формулу, но вкладывая в неё свой, инженерный смысл.

«Обещаю поддерживать твою власть, пока это выгодно для общего дела, и прикрывать твою спину, пока ты прикрываешь мою. Обещаю, что наши производственные и военные мощности будут работать как единый механизм, вне зависимости от политических и экономических колебаний».

— Обещаю любить и оберегать тебя, пока смерть не разлучит нас.

«Обещаю, что ты, как ценнейший стратегический актив, будешь под моей защитой. И я устраню любую угрозу нашему союзу. До самого конца этой войны. Или до конца меня».

Я закончил. В соборе стояла такая тишина, что я слышал, как потрескивают свечи на алтаре. Элизабет не дрогнула. Её лицо под тонкой вуалью оставалось бесстрастным, как маска античной статуи. Она смотрела прямо мне в глаза, и я видел в их синей глубине не отражение будущего мужа, а оценку надёжности инструмента. Она приняла мои условия.

Теперь была её очередь.

— Я, Элизабет фон Вальдемар, — её голос прозвучал как звон тонкого, закалённого клинка. Чистый, холодный, без единой нотки сомнения или тепла. Это не был голос невесты, но голос командира, принимающего присягу. — Беру тебя, Михаил Родионов фон Штольценбург, в законные мужья.

«Беру тебя, как самое эффективное оружие, что у меня есть».

— Обещаю быть с тобой в богатстве и бедности, в болезни и здравии.

«Обещаю обеспечивать тебе политическое прикрытие и доступ к ресурсам моего герцогства, пока ты приносишь победы. Обещаю делить с тобой тяготы этой войны и плоды наших общих успехов».

— Обещаю почитать и повиноваться тебе, пока смерть не разлучит нас.

«Обещаю следовать твоим стратегическим планам, пока они ведут нас к выживанию»

Она замолчала. Пакт был озвучен, условия приняты обеими сторонами. Оставалось лишь поставить подписи. Точнее, надеть кольца.

К алтарю подбежал маленький мальчик-паж в бархатном костюмчике, держа в руках алую подушечку. На ней, сверкая в лучах света, лежали два кольца. Одно тонкое, из белого золота, с выгравированной головой волка, гербом дома Вальдемар. Второе— моё. Широкое, простое, из тёмной, воронёной стали, без камней и украшений. Его выковали за ночь в моей же кузнице по моему эскизу. Это был не символ богатства, это был символ моей сути. Металл, огонь и технология.

Священник взял кольцо Элизабет.

— Да станет этот круг символом вашей бесконечной верности… — пробормотал он и протянул его мне.

Я взял холодный металл, Элизабет протянула мне свою левую руку. Она сняла перчатку, и я впервые увидел её ладонь — узкую, аристократическую, с тонкими длинными пальцами, но с мозолями от рукояти меча. Я взял её руку.

И в этот момент, когда наши пальцы соприкоснулись, мир на мгновение сузился до этой единственной точки контакта. Это было похоже на замыкание. Короткий, безболезненный, но прошибающий до самых костей разряд статического электричества. Её кожа была холодной, как лёд, но под ней я почувствовал напряжение живых, сильных мышц. Это был не контакт двух влюблённых. Это был контакт двух оголённых проводов под высоким напряжением. Соединение двух силовых контуров.

Я медленно надел кольцо на её безымянный палец. Оно идеально подошло, белое золото на фоне её бледной кожи смотрелось как клеймо. Клеймо нашего союза.

Затем она взяла моё кольцо. Её движения были такими же точными и выверенными. Она взяла мою руку, широкую, грубую, со шрамами от ожогов и порезов. Руку инженера и солдата и без малейшего колебания надела на мой палец тяжёлое стальное кольцо. Мы опустили руки, но фантомное ощущение этого ледяного разряда всё ещё покалывало кончики моих пальцев.

— Что боги соединили, то человек да не разлучит! — торжественно провозгласил священник, вскидывая руки. — Объявляю вас мужем и женой!

По собору пронёсся жидкий, вымученный гул, который должен был сойти за аплодисменты. Кто-то даже крикнул «Слава!», но крик утонул в общей атмосфере похоронного благолепия.

Священник откашлялся.

— Можете скрепить ваш союз поцелуем.

Вот он, последний акт этого театра абсурда. Элизабет медленно, с той же отстранённой грацией, подняла вуаль, откидывая её за спину. Теперь я видел её лицо совершенно отчётливо. Безупречные черты, плотно сжатые губы, и глаза…

Мы смотрели друг другу в глаза, и весь мир, со всеми его аристократами, священниками и богами, перестал существовать. В этот момент не было лжи. Не было лицемерия. Была лишь чистая, безжалостная правда.

Я видел в её глазах не невесту. Я видел в них главнокомандующего, который только что получил в своё распоряжение новое, мощное, но непредсказуемое оружие. Она смотрела на меня с холодной оценкой, с тенью сомнения, но и с проблеском отчаянной надежды. Она видела во мне свой единственный шанс спасти свой народ и свой дом. И она была готова заплатить за это любую цену, включая саму себя.

А она… что она видела в моих глазах? Не мужа, это точно, по крайней мере не здесь и не сейчас. Прагматика? Инженера, для которого этот брак — лишь ещё одна переменная в сложном уравнении выживания. Она видела человека, который смотрит на её мир не как на Родину, а как на сложный проект, который нужно довести до ума. Но который, возможно, единственный, кто может спасти их всех.

Мы стояли плечом к плечу. Не муж и жена, не влюблённые. Мы были единым фронтом, новой силой, рождённой из отчаяния и холодного расчёта. И глядя в сотни ненавидящих нас глаз, я впервые за этот день почувствовал нечто, похожее на уверенность.

Шоу закончилось. Начиналась война…

Если собор был Колизеем, то Большой пиршественный зал герцогского дворца оказался гладиаторской ямой, залитой вином и освещённой тысячью свечей. Лицемерие сменило декорации, но не суть. Вместо запаха ладана в воздухе висели ароматы жареного мяса, пряностей и дорогих духов, но под ними я всё так же отчётливо ощущал смрад концентрированной ненависти.

Зал был великолепен и удушающ. Своды, расписанные сценами побед предков дома Вальдемар, терялись во мраке. Длинные столы ломились от яств: целые зажаренные кабаны, горы дичи, серебряные блюда с экзотическими фруктами. Музыканты на галерее играли что-то бравурное, но их музыка тонула в гуле сотен голосов, звоне кубков и смехе, который звучал фальшиво, как треснувший колокол.

Меня и Элизабет усадили во главе центрального стола, на два кресла, больше похожих на троны. Мы были центром этого представления, двумя главными экспонатами, выставленными на всеобщее обозрение. И стервятники слетелись.

Они подходили один за другим, с бокалами в руках и улыбками, приклеенными к лицам. Улыбками, которые не касались их холодных, оценивающих глаз. Они говорили тосты. За наш союз, за будущее герцогства, за мои «несравненные таланты». Каждое слово было пропитано ядом, обёрнутым в мёд лести.

— За барона фон Штольценбурга! — поднял свой кубок старый граф фон Райхенбах, тот самый, чьё лицо в соборе было маской презрения. Сейчас оно изображало радушие. — За свежую кровь и новые, пусть и… нестандартные, подходы к войне! Да принесут они нам победу!

Толпа одобрительно загудела. Нестандартные подходы. Он назвал меня дикарём и мясником, но сделал это так, что формально придраться было не к чему. Я поднял свой кубок, вино в нём, тёмно-рубиновое, зловеще плескалось. Оно могло быть отравлено, как и всё на этом столе.