Он обнял меня сзади, и это было невероятно интимно — такое ощущение, что вся моя жизнь рухнула у меня под ногами, превратившись в нечто колючее и острое, ведь у моей матери не было рака, мой лучший друг бросил школу, а сама школа оказалась опасным местом, а не тихой гаванью, как я думала — единственным, кто оставался неизменным, был профессор Стратфорд.

Я погрузилась в глубокий сон, тонула, тонула, и меня удерживали только его руки — во сне я видела мужскую руку, держащую череп, я слышала смех, а тёмные глаза с голубоватым отливом обещали и возмездие, и награду.

Я проснулась, тяжело дыша — профессор Стратфорд всё ещё спал рядом со мной — с чего бы ему присниться в моём кошмаре?

Наверное, стоило его разбудить, пусть он отвлечёт меня, а может, просто прокрасться обратно в свою комнату в общежитии, ведь угроза того, что Лорелей меня отчитает, меня больше не пугала — моя стипендия была средоточием всех моих надежд и мечтаний, а теперь она казалась мне почти обузой.

Тёплый мужской запах тела Уилла убаюкивал меня — я закрыла глаза и заметила на его теле густые чернила, ведь чёрная футболка, в которой он спал, была тонкой и мягкой после стирки, она задралась, обнажив его накачанный пресс и татуировку, которую я так и не успела рассмотреть — я приподняла подол ещё на дюйм, обнажив красивую каллиграфию.

«Бесконечная шутка», — гласила надпись на старомодном свитке, а буквы «f» и «j» были написаны крупными петлями — у меня кровь застыла в жилах.

«Бесконечная шутка» — это ничего не значило, наверное, ведь это известная фраза из Шекспира, а профессор Стратфорд изучал и преподавал Шекспира, и это была единственная связь между нами, и это не имело никакого отношения к Шекспировскому обществу, которое использовало эти слова в своих приглашениях, правда?

Я осторожно переложила тяжёлую, слегка покрытую шерстью руку Уилла на прохладные простыни — его белая рубашка лежала на соседнем стуле, я накинула её на себя, застегнув на одну пуговицу, и она дошла мне до середины бёдер, а рукава пришлось закатать.

Странно было бродить в одиночестве по дому ректора в темноте — я полагала, что эти произведения искусства принадлежали университету, ведь большинство из них были картинами, изображавшими сам университет или людей, которые здесь учились, и, как в кабинете, который был заранее заполнен книгами, эти помещения были предназначены для того, чтобы профессора могли ими пользоваться, а потом переезжать дальше — только в кабинете было что-то, что могло принадлежать Уиллу.

Полуоткрытые картонные коробки были завалены вещами, которые казались личными — конечно, я не имела права рыться в его вещах, ведь это было нарушением права на неприкосновенность частной жизни, пересечением границ, но что-то заставляло меня шагнуть глубже в кабинет и откинуть картонную крышку — с самого начала вокруг профессора Стратфорда витала завеса тайны, ведь почему он вернулся в город?

«Уничтожить Шекспировское общество», — сказал он, и это было сделано — так почему же я не верила ему до конца?

Сверху лежал толстый ежегодник в кожаном переплёте, изданный несколько десятилетий назад — пролистывая страницы, я нашла фотографию молодого Уилла Стратфорда, который был таким же красивым, но не улыбался, а в его глазах было что-то мрачное, злое, может, даже опасное.

Я нашла диплом, перстень с эмблемой класса и выцветшую программку футбольного матча — внизу я нашла толстую кожаную папку чёрного цвета с тиснением в виде руки, держащей череп, а внутри была знакомая надпись, которую я видела на доске в классе — я наклонилась над столом.

Это был почерк Уилла — здесь были перечислены должности, как в клубе — казначей, секретарь, вице-президент по членству, а рядом с ними указаны имена мужчин и женщин — от последней записи у меня перехватило дыхание.

Президент: Уильям Стратфорд — это было доказательство того, что он состоял в Шекспировском обществе, доказательство того, что он был его руководителем, когда учился здесь, но это не значит, что именно он возродил общество, или что он в сговоре с ними сейчас, нет, конечно, нет, ведь я была параноиком — вот что это было, у меня посттравматическое стрессовое расстройство из-за того, что случилось с Дейзи, из-за этого я видела тени там, где их не было.

В другой коробке лежала стопка плотного чёрного картона, такого же, какой он рвал в своём кабинете, такого же, какой использовался для приглашения в Шекспировское общество — картон был тёмно-коричневого цвета, не выцветший и не пыльный, как в другой коробке, он выглядел новым, на нём не было никаких слов — ни приветствия, ни «учеников бесконечной шутки», ни «самой изысканной фантазии» — никаких доказательств, но это было как минимум подозрительно, и что бы сказал декан Моррис, если бы увидел это?

— Нашла что-нибудь интересное? — раздался мрачный голос.

Я обернулась, прижимая к груди кожаную папку.

— Нет.

— Нет? Тогда, возможно, тебе стоит положить это туда, где ты его нашла.

— Я знаю, кто ты.

Две тёмные брови взлетели вверх — его футболка прикрывала рельефный пресс и красивую, но жутковатую татуировку, но этот образ навсегда запечатлелся в моей памяти.

— А это кто?

— Ты тот, кто руководил обществом — обществом, которое причиняет вред таким студентам, как Дейзи — ты сказал, что был на маскараде, чтобы защитить нас, но это неправда.

Я ждала, что он станет отрицать, но он молчал — вместо этого он выглядел свирепым и гордым, таким же тёмным и блестящим, как незнакомец в отеле той давней ночью.

— Верно.

Из его груди вырвалось рыдание.

— Так ты признаёшь это?

— Я признаю, что трахал тебя несколько раз — и каждый раз мне это очень нравилось, ведь не многие могут сказать, что так поступает ответственный и заботливый преподаватель — нет, я не претендую на честь и порядочность, я — это всё, что ты обо мне думаешь.

Я показала ему кожаную папку.

— Так это ты теперь управляешь обществом?

— А, — сказал он с едва заметной улыбкой — той же улыбкой, что была у него на лице, когда кто-то говорил что-то особенно умное, только теперь я знала, что я вовсе не умна, ведь я не знала, кто он такой, пока не стало слишком поздно, пока Дейзи чуть не пострадала, пока я не влюбилась в него, а теперь я понимала, что это была жестокая улыбка, насмешливая улыбка.

— Наша маленькая миссия — сделать университет Тэнглвуд лучше — именно там я встретил Арабеллу, ты знала об этом?

— Нет.

Он провёл кончиками пальцев по моей руке.

— Я думал, что я непобедим — а потом всё пошло прахом, ситуация вышла из-под контроля — Арабелла забеременела, школьная администрация была в шоке, и ирония в том, что я даже не трахнул её, но мне пришлось за это заплатить.

— Брэндон не твой сын?

— Он мой сын во всех смыслах этого слова.

— Но не по крови, — сказала я, с трудом сглотнув.

— Я винил общество в том, что женился и у меня появился ребёнок, который не был моим — но это сделало не тайное общество, это было обычное общество со своими устаревшими правилами, пуританскими убеждениями и утомительной монотонностью.

— Я не понимаю.

Он приподнял бровь.

— Я думал, ты умнее — я ошибался.

На глаза наворачивались слёзы, но я сдерживалась — я никогда не плакала.

— Ты мне солгал.

— Я тебя учил — разве не в этом моя работа? Я научил тебя, как вести себя с этим гребаным мужиком, как быть хорошей девочкой, как прогнуться и принять то, что ей причитается, как встать на колени и отсосать.

Унижение накатывало на меня волнами.

— Я тебя презираю.

— Да? Интересно, наверное, потому что я не испытываю к тебе никаких чувств, кроме лёгкого раздражения от того, что ты в моём доме.

Я не плакала уже много лет — ни тогда, когда отец ударил меня, ни тогда, когда я проснулась вся в блохах — я никогда не плакала, гордилась этим, подавляла в себе все гневные чувства, но теперь слёзы лились ручьём, они стекали по моим щекам — он сломал меня.