Ромео, отрекись от своего имени; и ради этого имени, что не есть часть тебя, возьми всё меня.

Профессор Стратфорд поднимает руку, призывая к паузе в чтении.

— Итак, — произносит он своим бархатным, лекторским голосом, — Джульетта заявляет, что он может заполучить её целиком, если откажется от своей идентичности. Довольно радикальное предложение, надо сказать.

Кто-то из задних рядов хихикает, громко заявляя, что его бы точно отшлёпали за такое.

Другой парирует, смеясь, что у него никогда и не было секса без хорошей порки.

Кто-то из студентов поднимает руку.

Профессор Стратфорд кивает в его сторону, давая слово.

— Профессор, не могли бы вы рассказать нам что-нибудь о Шекспировском обществе? — раздаётся прямой, почти вызывающий вопрос.

Я замираю на месте, чувствуя, как кровь стынет в жилах. Похоже, замирает и вся аудитория. Никто больше не постукивает ручкой по столу, не листает телефон. В этот самый момент он обладает большей властью над этой комнатой, чем любой другой преподаватель в кампусе. Я невольно вздрагиваю при внезапном, ярком воспоминании о том, как его ладонь шлёпнула меня по обнажённой заднице.

Он склоняет голову набок, и в его позе читается лёгкая настороженность.

— Несмотря на прямое созвучие с темой курса, я не уверен, что подробности деятельности этого общества имеют непосредственное отношение к нашему сегодняшнему разбору текста.

— Конечно, имеют, — настаивает студент. — Вы же сами неоднократно говорили, что темы Шекспира вневременны и универсальны. Что может быть актуальнее в наши дни, чем группа студентов, буквально воплощающих его идеи и играющих его пьесы в жизни?

Это замечание вызывает у профессора едва заметную, но однозначную улыбку.

— Справедливое замечание. Что именно вы хотите узнать?

— С чего всё вообще началось?

Он не торопится с ответом и впервые за занятие отходит от трибуны, делая несколько шагов вперёд. Возможно, он хочет дистанцироваться от формальной роли лектора, пока будет рассказывать о чём-то столь личном и близком для кампуса. А может, он сам сейчас думает о том, что мы делали прошлой ночью, и его рука непроизвольно сжимается под тёмной тканью брюк. Возможно, он представляет, как мог бы прямо сейчас, на глазах у всего этого класса — не пустого, а именно этого, живого — показать им, как можно довести меня до исступления. При мысли об этом мои щёки вспыхивают предательским румянцем.

— Как давно, по-вашему, в Тэнглвудский университет стали принимать студенток? — неожиданно задаёт он встречный вопрос классу.

В аудитории наступает пауза, пока мы все пытаемся переварить этот поворот и вспомнить факты. В памяти всплывает та самая помпезная фреска в кабинете декана, изображающая историю университета с момента его основания в начале 1800-х годов. Важные вехи сопровождались фотографиями и пояснениями: создание главных корпусов и памятников, портреты выдающихся выпускников, вошедших в историю. Среди них были нобелевские лауреаты, политики, актёры, активисты и руководители высшего звена из списка Fortune 500. Была там и запись о том, когда женщинам наконец разрешили поступать в университет.

— В 1971 году? — раздаётся неуверенный голос, и я с удивлением понимаю, что это прозвучало из моих собственных губ.

Профессор Стратфорд смотрит прямо на меня, и в его тёмных, нечитаемых глазах мелькает одобрение. В этой глубине кроется знание — знание и о сексе, и о глупых мечтах, и о моём теле, и о моём разуме. Он медленно кивает.

— Именно. К тому времени общественное давление с требованием допустить женщин стало уже слишком сильным. Сохранились, кстати, довольно неловкие замечания некоторых деканов и администраторов, которые яростно выступали против этих перемен. Этого должно быть достаточно, чтобы вы все усомнились в непогрешимости любых авторитетных заявлений.

Несколько студентов вежливо хихикают, но атмосфера в аудитории напряжённая.

— Однако, — задумчиво продолжает профессор Стратфорд, — по крайней мере одна студентка училась здесь задолго до этого. В 1884 году. Она подала заявление, указав только свои инициалы. Приёмная комиссия предположила, что имеет дело с мужчиной, и, учитывая её блестящие вступительные результаты, естественно, приняла.

— Переодевание! — восклицает кто-то с громким, притворным кашлем.

— Ах, — говорит профессор Стратфорд, и в его голосе звучит лёгкая ирония. — Вероятно, так бы и случилось, будь это сюжет шекспировской пьесы. На самом деле, возможно, было ещё больше студенток, которые проделывали подобное и никогда не были разоблачены. Но эта конкретная девушка, Флоренс Элизабет Харт, или Ф. Э. Харт, согласно официальным записям, не скрывала своего пола после зачисления.

Он делает драматическую паузу, давая нам возможность представить себе эту сцену. Сильная, независимая девушка, идущая против всей системы. — Поднялся невероятный скандал. Профессора отказывались вести для неё занятия. Крупные доноры грозились прекратить финансирование. Администрация пыталась найти способ отчислить её, но формальных оснований не было. Тогда правление университета единогласно проголосовало за внесение поправки в устав, навсегда запрещающую приём женщин, чтобы никто больше не мог повторить её путь. Но самой Харт позволили остаться. Она продолжала учиться, получала высшие баллы по всем предметам, но в итоге ей отказали в выдаче диплома.

— Чёрт, — срывается у кого-то искренне.

— Да, — тихо соглашается профессор Стратфорд. — Шекспировское общество было основано в знак протеста против этого решения. Его изначальной миссией было сделать Шекспира, его язык и его идеи доступными для всех людей — независимо от пола, расы или социального положения. Пьесы ставились тайно, проводились подпольные чтения и дискуссии.

— Истина сильнее власти, — цитирует кто-то, и это запускает волну оживлённых комментариев.

— Кто бы мог подумать, что Шекспир может быть таким бунтарским? — удивляется другой студент.

— Шекспировская революция, — выкрикивает парень с задней парты, вызывая смех.

Я поднимаю руку и, получив его кивок, задаю вопрос, который вертелся у меня на языке.

— Пострадал ли кто-нибудь из них?

В аудитории воцаряется тягостная, гнетущая тишина.

— Как и во многих подобных движениях, — говорит Стратфорд, и его голос теряет академическую бесстрастность, — у них был харизматичный лидер, студент, который вдохновлял остальных своей страстью к этой миссии. У него была девушка. Та самая девушка, что с отличием окончила школу, но которой новые правила запрещали поступить в Тэнглвуд. Вместе они решили дать ей то образование, которого она заслуживала, в обход системы.

Образование, которого она заслуживала.

Эта фраза отзывается во мне странным, болезненным эхом. Заслуживаю ли я права на своё образование? Я пробивалась сюда, боролась, но никогда не была до конца уверена, что действительно имею на это право, что я на своём месте.

— И, как у многих подобных движений, у них были ярые противники, — продолжает он. — Сама администрация была полна решимости положить этому конец. Они считали, что обучение женщин — богохульство, оскорбление мужского интеллекта, который якобы единственный достоин быть лидером и мыслителем. Такая позиция сверху поощряла определённых… разгневанных, склонных к насилию и напуганных студентов. Они выслеживали общество. Пытались вычислить его членов. Это была эпоха самого настоящего академического маккартизма.

— Люди сейчас возмущаются, когда сносят статуи генералов-конфедератов, — раздаётся голос с задних рядов. — Говорят, что это стирание истории, даже если история уродлива. Но разве то, о чём вы рассказываете, — не такая же часть истории? Её ведь тоже пытались стереть.