— Давай просто согласимся, что мы не согласны в этом вопросе, — говорю я, пытаясь завершить этот болезненный разговор. — Но в любом случае у нас нет будущего. Мы можем быть… друзьями. Если ты способен на это.

Он кладёт руку на сердце с преувеличенно-драматическим жестом.

— В френдзону. Прямое попадание. Ох, это больно.

Я с усилием сдерживаю закатывание глаз.

— Если быть просто моим другом для тебя такая мука, такая пытка — зачем вообще тогда настаивать на общении? Зачем мучить себя?

Он оглядывается — коридор уже начинает заполняться студентами: кто-то заходит в аудиторию, кто-то идёт туда-сюда, спешит на пары, но пока никто не задерживается специально, чтобы подслушать наш разговор.

— Ты не понимаешь, — говорит он, и в его голосе звучит раздражённое снисхождение. — У мужчин есть потребности. Физиологические. Девушке может быть нормально долго не заниматься сексом, но мужчине это больно. Буквально.

Прими ибупрофен, — хочется мне ядовито ответить, но я сжимаю зубы и молчу.

— Ладно, как скажешь, — произношу я вместо этого, желая только одного — чтобы он исчез.

— И ты была девственницей, — продолжает он, как будто делает великое открытие, — что я, конечно, понимаю и уважаю. Ты просто не была готова.

О боже. Мы возвращаемся к этому.

— Я правда не хочу это с тобой обсуждать, — говорю я, чувствуя, как горит лицо. — Это личное.

— У меня есть идеи, как помочь тебе стать готовой, — настаивает он, и в его глазах загорается знакомый, навязчивый блеск.

Я закрываю глаза на секунду, пытаясь собраться. Было достаточно стыдно и неловко говорить об этом с ним в приватной обстановке его машины или по телефону. Или в том самом разговоре на заднем сиденье его подержанного BMW, где я впервые призналась ему, что ещё ни с кем не была.

Я никогда не хотела спать ни с кем в нашем захолустном Порт-Лавака — там, где люди за спиной шептались «белый мусор», когда я проходила мимо в своей дешёвой, немодной одежде. У меня попросту не было времени на нормальные свидания — между старшей школой, подработкой в закусочной до поздней ночи и бесконечной уборкой дома после вечно ссорящихся родителей.

Брэндон мог бы и не встретить меня в таком огромном университете, как Тэнглвуд. Он живёт вне кампуса — в самом престижном, богатом братском доме — и учится на бизнес-администрировании, готовясь в будущие капиталисты.

Но судьба распорядилась иначе: у нас был общий обязательный курс естествознания для первокурсников. Химия, против всех ожиданий, оказалась интересной. Веселее, чем в скучной сельской школе. Хотя я всё равно рада, что это не моя основная специальность.

Мы оказались напарниками в лабораторной работе. Я делала всю работу — тихо, эффективно, а он, восхищённый моими знаниями и… чем-то ещё, пригласил меня на свидание.

Было приятно, когда за тобой ухаживают, дарят цветы, водят в дорогие рестораны. Приятно чувствовать принадлежность куда-то — пусть даже на шумную, алкогольную вечеринку братства, куда меня пригласили только потому, что мой парень — один из её членов.

Я согласилась на одно свидание из любопытства.

Потом на второе — из вежливости.

Мы много целовались — на заднем сиденье его машины, его дыхание запотевало стёкла, а я изо всех сил пыталась войти во вкус, почувствовать то, о чём пишут в книгах. Или хотя бы притвориться, что чувствую. Что-то внутри меня упрямо не давало пойти дальше, потерять девственность именно с ним.

Дело было не в том, что я считала себя слишком драгоценной, слишком чистой. Я же сама говорила Уиллу — то есть профессору Стратфорду — что девственность всего лишь социальный конструкт.

Но что-то глубокое, интуитивное меня останавливало.

Я никогда не чувствовала того дикого, всепоглощающего возбуждения, когда он меня трогал. Я думала — может, это просто я такая. Может, мне вообще секс не интересен, я асексуальна или что-то в этом роде.

Та ночь в «Крессиде» доказала сокрушительно обратное. Я очень, очень сексуальное существо… при условии, что рядом находится взрослый, уверенный в себе мужчина, который цитирует Шекспира в постели и тянет тебя за волосы, зная точно, какую боль превратить в удовольствие.

— У нас просто никогда не было нормальной, удобной кровати — вот в чём была проблема, — продолжает Брэндон своё «объяснение». — Всё время пытались устроиться на заднем сиденье, где невозможно развернуться. И у тебя всегда была эта странная соседка под боком в общаге.

— BMW твоей модели, если ты не забыл, удобнее большинства студенческих кроватей, — парирую я сухо. — И Дейзи не странная. Она моя лучшая подруга.

— Она из секты, — бросает он пренебрежительно, как будто это исчерпывающая характеристика.

Мои защитные иголки встают дыбом за подругу — хотя, по правде говоря, он в чём-то прав. Но не она причина, почему мы так и не дошли до секса.

— Она выросла в фундаменталистской религиозной общине — это может быть сектой, а может и нет, — поправляю я его, стараясь говорить спокойно. — Но откуда она родом, не определяет, кто она сейчас. И уж точно не она виновата в наших проблемах.

— И я знаю, что парни из моего братства тебя напрягали, — продолжает он, как будто не слышит меня. — Они придурки, согласен. Поэтому я подумал: сниму нам номер в хорошем отеле на выходные. Всё будет по-взрослому. Уютно, приватно…

О боже. Почему сказать простое, ясное «нет» этому человеку оказывается таким невероятно трудным, изматывающим? Я уже отказывала ему тысячу раз, в разных формулировках, — но это не работает, как будто он говорит на другом языке, где «нет» означает «попробуй ещё».

Часть меня холодно понимает: это не моя работа — заставлять его понять, доносить до него смысл моих слов. Он должен уважать мои границы, которые я уже ясно обозначила, даже если бы я до сих пор была девственницей и просто не хотела с ним.

Но другая часть — уставшая, измотанная постоянной борьбой за каждую пядь личного пространства — просто отчаянно хочет, чтобы этот разговор закончился, чтобы он исчез.

— Я переспала кое с кем, — выпаливаю я тихим, но чётким шёпотом, глядя ему прямо в глаза.

На мальчишеском, обычно беззаботном лице Брэндона мгновенно мелькает калейдоскоп эмоций. Сначала чистое удивление, будто я сказала, что могу летать. Потом прилив тёмного, мгновенного гнева. И за ним — жгучая, неприкрытая ревность, искажающая его черты.

— Ты серьёзно? — выдавливает он, и его голос звучит хрипло. — Мы расстались только на лето. Я думал, ты всё лето работала, копила на учёбу.

Это уже слишком. Грань перейдена.

— Я работала — не то чтобы это теперь твоё дело, особенно после того, как ты изменял, — говорю я, и каждая буква звенит, как лезвие. — И изменял не с одной, а с несколькими. С несколькими одновременно — если верить слухам, которые дошли даже до меня.

Именно так я в итоге и узнала о его летних похождениях.

Tanglewood Tea — анонимный сплетнический аккаунт в соцсетях, который годами собирает и публикует самые сочные тайны кампуса: от тайных романов между преподавателями до громких отчислений студентов и диких выходок футбольной команды. Они используют методы, похожие на журналистские расследования, и наводки от анонимных источников. Никто толком не знает, кто за этим стоит. Аккаунт существует уже много лет — ходят слухи, что его передают по наследству от выпускника к выпускнику. Или, что ещё страннее, что его ведёт кто-то из самих преподавателей, мстящий системе.

Но в тот момент я должна была мысленно поблагодарить этого анонимного сплетника — потому что они выложили размытые, но узнаваемые фотографии: Брэндон получает минет не от одной, а от двух разных девушек на каком-то роскошном яхте. Их лица и тела были тщательно заретушированы, даже одежда — чтобы нельзя было опознать, — но его лицо в момент наслаждения, запрокинутое к солнцу, было узнаваемо совершенно чётко. Золотой мальчик кампуса наслаждается жизнью на Ибице. Знает ли его подруга?