Некоторое время мы едем молча.

Я каждой клеточкой чувствую присутствие мужчины.

Мне хочется с ним поговорить. Спросить о клубе и о той девушке.

Но я не решаюсь.

Сосредоточенно смотрю на дорогу, ни разу не повернув голову в его сторону.

— Когда свадьба? — нарушает Громов тишину, когда мы практически приехали на место.

— Через три недели, — хрипло выдыхаю.

От осознания, сколько осталось времени до этого ужасного события, по телу пробегает холодок.

Я, наверное, единственная невеста, которая мечтает, чтобы свадьба никогда не состоялась.

А ведь когда-то я мечтала об этом дне. Представляла, как буду из окна квартиры наблюдать за выкупом, который организуют мои подруги. Как жених будет кричать на всю улицу о любви, а я бы смеялась… Радовалась, что скоро стану женой… Громова.

Но теперь все иначе. Теперь свадьба — это для меня конец. Я даже боюсь думать, что будет после рокового дня. Какой станет моя жизнь. Ведь после я окончательно стану принадлежать Воронову.

— Ну поздравляю, — ехидно усмехается Громов.

А я паркуюсь возле пожарной части и не могу заставить себя повернуть голову. Хочу и не могу просто посмотреть на любимого…

— Ну… Совет да любовь.

Андрей выходит из машины, а потом на его место падает проклятая папка с документа.

Я думала, что он сейчас уйдет, но Громов вдруг наклоняется, заглядывает в салон:

— Никогда не думал, что ты окажешься такой меркантильной тварью.

Андрей захлопывает дверь, и я вздрагиваю от громкого звука.

До боли сжимаю руками руль.

Смотрю вслед любимому мужчине, а в голове набатом бьют его ужасные слова.

По щекам текут слезы, но я их даже не замечаю.

Опускаю голову на руль.

Чувствуя себя грязной… Словно помоями облили.

Беззвучно шевелю губами… Читаю молитву. Чтобы силы появились. Все чаще в голову лезут страшные мысли. И только мама меня останавливает. Куда она без меня? Что с ней будет?

А Андрей?

Он просто выстрелил в больную кровоточащую рану.

Но я его не виню. Он меня ненавидит. И есть за что.

Я должна быть сильной. Ради мамы…

Но большего всего на свете мне хочется увидеть нежность в любимых глазах. Почувствовать объятия Андрея… Крепкие, надежные.

Он мне так нужен… но я не нужна ему.

К коттеджу Воронова приезжаю примерно через час. Теперь это место мой дом. Хотя… Это просто здание, в котором мне приходится жить.

Ставлю машину в гараж и иду в дом. А на пороге сталкиваюсь с горничной.

— Вы уже уходите?

— Да. Меня раньше сегодня отпустили, — скромно улыбается женщина.

— Хорошего отдыха, — выдыхаю, чувствуя, как сердце сжимается от страха.

— Спасибо, — еще больше радуется Галина.

Смотрю на ее улыбку и с трудом сдерживаюсь, чтобы не закричать и не начать ее умолять остаться.

Но я сжимаю кулаки и просто выдавливаю улыбку в ответ.

Галина уходит, а я прислушиваюсь к тишине, которая в этом огромном доме кажется зловещей…

Крепче сжимаю папку и иду на поиски Воронова.

Я обязана отчитаться о том, что уже вернулась.

Мужчину нахожу на заднем дворе. Он сидит в кресле из ротанга в тени раскидистого дуба. Рядом небольшой столик, на котором стоят пепельница, бутылка и стакан.

Плохо…

— Здравствуй, — говорю спокойно, медленно. — Я забрала документы. Протягиваю ему папку.

— И что? Мне теперь тебе в ноги за это падать?

Молчу. Медленно опускаю руку.

— Почему так долго?

— В пробку попала.

Говорить о том, что подвозила Андрея, не решаюсь. Потому что не знаю, как этот монстр отреагирует.

Воронов берет стакан, качает его в руках.

— Почему перенесла встречу с организаторами девичника? — спрашивает, не глядя на меня.

Сергей медленно подносит стакан к губам, а потом делает глоток.

Опускаю взгляд.

— Молчишь, — недовольно поджимает губы. — С твоей карточки сегодня было списание. На что деньги потратила?

гулко сглатываю.

— На бензин, — хрипло выдыхаю.

— Где была? — опять этот равнодушный тон. Но я уже знаю, что этот спокойный тон — предвестник бури.

— К маме ездила. Ей стало хуже и…

— Мне плевать, — перебивает, и я прикусываю губу. — Я заплатил за этот месяц. Все! Что там с ней происходит, не хочу знать.

Воронов делает еще несколько глотков. А потом со звоном ставит стакан на стол.

— Завтра встретишься с организатором девичника. И чтобы без глупостей.

Киваю. Кажется, бури все-таки не будет.

— Я пойду в свою комнату, — тихо предупреждаю, нервно дергая пальцы на руках.

— Нет, — звучит хлесткий ответ, и я невольно вздрагиваю.

Воронов опускает взгляд на мои руки, кривится.

— Прекрати так делать, — цедит сквозь стиснутые зубы, — меня это раздражает.

Сжимаю руки в кулаки, а потом вытягиваю их вдоль туловища.

Со стороны я, наверное, выгляжу как деревянный солдатик.

— На моем мальчишнике мы решили провести соревнования по стрельбе.

Воронов кривится, а потом вдруг достает пистолет.

— А меня постоянно косит влево.

Морщится и делает выстрел.

От громкого звука ноги подгибаются. Тело охватывает мелкая дрожь, а сердце испуганно бьется в груди.

— Опять мимо, — не замечая, как меня напугал, Воронов хмурится.

Он прижимает ствол к подбородку, задумчиво постукивает, а мне хочется сорваться и убежать. Далеко-далеко. Спрятаться, чтобы он меня никогда не нашел.

— Иди, — кивает на мишень. — Мне нужен стимул стрелять в десятку.

— Что? — хрипло выдыхаю, не веря, что сейчас услышала.

— Я неясно выразился? — Воронов окидывает меня презрительным взглядом, а потом медленно встает.

Подходит ко мне слишком близко. А потом до боли сжимает пальцами мой подбородок. Наклоняется и целит:

— Ты знаешь, что бывает за непослушание?

Моргаю, потому что кивнуть просто не получается.

— Умница, — поглаживает пальцем по моему подбородку. — А теперь иди и встань слева от мишени.

— Что? — прошептала, чувствуя омерзение от его прикосновения. Но я знаю, что дергаться нельзя. И чувства свои показывать тоже запрещено.

— Что слышала. Мне надо подтянуть стрельбу. Не могу же я перед деловыми партнерами опозориться.

Воронов берет бутылку и плескает себе в стакан янтарную жидкость. А потом делает несколько жадных глотков.

— Сережа, не надо. Пожалуйста, — говорю совсем тихо.

— Ты не поняла, что я сказал?

Мужчина со звоном ставит стакан, хватает меня за руку и сильно ее сжимает.

Дрожу от боли и едва сдерживаю слезы.

Нельзя плакать. Ему это не нравится.

— Не выводи меня, Арина. Ты знаешь, чем это может закончиться.

Киваю, опуская голову.

— Иди к мишени.

Воронов отталкивает меня от себя, и я едва не падаю.

Гулко сглатываю и на трясущихся ногах иду туда, куда велел.

Встаю в паре метров от мишени. Тело напряжено как струна.

— Ближе! — орет Воронов.

И я делаю пару шагов…

— Да не трясись так! Они холостые!

Конечно. Это должно меня успокоить?

Воронов еще отпивает из проклятого стакана, а я стою и наблюдаю, как он берет в руку пистолет и прицеливается…

Мама. Почему-то, глядя на дуло пистолета, я думаю именно о ней. Что все это ради нее. Чтобы о ней заботились врачи, чтобы лечение было и лекарства… все эти мучения, издевательства и унижения только ради единственного близкого человека. И пусть она меня не помнит. Я буду помнить за нас обоих и рассказывать ей, какой замечательной, чудесной мамой она была.

По щеке стекает слеза.

Громкий выстрел разносится по округе.

Вздрагиваю. Ноги подгибаются. Тело дрожит от ужаса.

— Вот видишь! Это помогает! — смеется Воронов.

Ненавижу… как же я его ненавижу.

Чувствую себя куклой. Сломанной, раздавленной.

Неожиданно раздается звонок, и мужчина отвлекается.