Учения «Меч» были не столько экзаменом для войск, сколько для меня. Для всей системы подготовки, которую я здесь выстраивал. От ее результата зависело, получит ли мой подход право на жизнь или будет похоронен под ворохом критических докладов наблюдателей из Москвы. Вот только думать об этом сейчас было некогда. Нужно было работать.

На моем столе лежал итоговый приказ по округу № 0147 о проведении общевойсковых учений КОВО с кодовым названием «Меч». За каждым его пунктом, выверенном и перепроверенном десятки раз, крылась бездна работы.

Основные силы «красных», а именно 8-я танковая дивизия Фотченкова, 5-я легкотанковая бригада Катукова, 17-я и 44-я стрелковые дивизии, два артиллерийских полка РГК, саперный батальон, полк СБ и истребительная авиаэскадрилья для условного прикрытия.

На стороне «синих» участвовали две стрелковые дивизии 5-й армии, усиленные артиллерией и отдельным танковым батальоном, а также 10-я танковая дивизия в качестве оперативного резерва. География проведения учений район Луцк, Ковель, Стоход.

Я вызвал начштаба и начальника связи. Последний положил передо мною широкий лист бумаги.

— Схема организации связи, товарищ командующий.

Я принялся рассматривать ее, а он стал пояснять. Для каждого уровня командования в столбцах были отмечены резервные частоты, позывные, таблицы смены шифра, расчерчены сети полевых телефонных линий для стационарных командных пунктов.

— Радиостанции получены для командиров танковых батальонов и выше, — доложил он. — Хватит не на все, но на ключевые направления — достаточно. Резервные батареи и запасные лампы выделены.

— Хорошо. Контроль за эфиром — усилить. Никаких открытых переговоров. Все доклады — только по утвержденным схемам.

Ватутин положил на стол последнюю версию графика перемещения колонн.

— Самое узкое место — переправы через реку Стоход. Мостов всего два, оба деревянные, грузоподъемность ограничена. Танкам «Т-28» и «Т-34» придется идти с большими интервалами. Это создает риск затора и уязвимости для условных воздушных атак.

— Значит, нужно предусмотреть рассредоточение и маскировку на подходах к переправам, — сказал я. — И отработать процедуру пропуска, чья колонна, в каком порядке, кто регулирует. Чтобы не было свалки. Назначьте ответственных командиров из штаба на каждый мост. Их слово — закон на время учений.

Потом были согласованы вопросы снабжения ГСМ, обозначения условно подбитой техники, работы полевых ремонтных бригад, эвакуации «раненых» и даже организация полевых кухонь.

Все, вплоть до количества хлеба на человека в сутки. Учения должны были проходить в условиях, максимально приближенных к боевым, а это означало и полевой быт. Причем, в отличие от стрельбы холостыми, кашей снабжать войска придется по-настоящему.

После совещания я выехал на один из сборных пунктов, где сосредотачивалась 8-я танковая. Фотченков встретил меня у КП, развернутого в палатке. Его дивизия уже была на марше с предыдущего дня.

— Как идут дела? — спросил я, глядя на колонны танков и грузовиков, растянувшиеся по проселку.

— Идут, товарищ командующий. Новые воздухоочистители топливные фильтры работают. Поломок пока меньше, чем обычно. Правда, есть другая проблема — взаимодействие с приданной пехотой. Мотострелковый полк отстает на марше. У них старые грузовики, ломаются. А без пехоты танки на поле боя уязвимы.

— Значит, нужно учиться двигаться в их темпе, а не рваться вперед. И отрабатывать связь экипажа танка и десанта на броне в движении. Это одна из целей учений. Если не научитесь сейчас, в бою будет поздно.

Я обошел несколько танков, поговорил с экипажами. Люди чувствовали себя отлично. Видать, чесались руки побывать в деле, пусть и в условно-настоящем. Главное, что они видели, что к их подготовке относятся серьезно, а не как к очередной показухе.

Ну что ж, сейчас посмотрим, насколько серьезно. Я поглядел на часы на своей руке, потом на пасмурное небо.

Сквозь рокот моторов и лязганье гусениц, не было слышно гула, доносящегося с высоты и потом неожиданно для всех прозвучала команда:

— Воздух!

Понятно, что это был «дружественный налет», хотя он и не входил в план учений, утвержденный Военным советом Киевского Особого военного округа. Так, небольшой сюрприз от меня и ВВС. Однако кое-что оказалось сюрпризом даже для меня.

«Ишачки» и «Чайки» непросто заходили на танковые и автомобильные колонны «синих», щекоча нервы холостыми выстрелами, но и принялись что-то сбрасывать сверху. Я собственными глазами видел как на капот полуторки шлепнулось что-то, расплываясь красным.

Такие же красные пятна стали появляться то тут, то там — на броне танков, на дорожной грязи, на касках красноармейцев. Оказалось, что небольшие мешочки с сухой краской, а когда самолеты пошли на второй заход, в небе стали рассыпаться белые бумажки.

Адъютант подхватил одну из них, пробежал глазами, хмыкнул и протянул мне. Я взял. Это была листовка, в ней было написано: «Дорогие товарищи, мы лишь показали вам, что будет, если налет совершит авиация врага, а вместо мешочков с краской на вас упадут бомбы».

— Выделите бойцов, Сергей Яковлевич, — обратился я к командиру 10-й танковой дивизии Огурцову, который угрюмо разглядывал результаты воздушного нападения. — Пусть зафиксируют все условные попадания в технику вашего соединения и сделайте соответствующие выводы.

— Есть, товарищ командующий округом!

Небольшая сумятица в колоннах «синих» быстро сменилась деловитой суетой. Командиры, уже оправившись от неожиданности, отдавали приказы:

— «Красные пятна» на технике отмечать мелом, поврежденные условным попаданием машины — отводить в сторону, имитируя подрыв или выход из строя.

Вымазанные краской, поступали в распоряжение санинструкторов бойцы, которые считались условно ранеными или убитыми. Сидя на пригорке, «убитые» с ворчанием стирали ветошью краску, понимая, что после реального налета оттирать было им ничего не пришлось.

Я наблюдал за этим с этого же пригорка, потому что именно на нем был развернут мой подвижный КП. Адъютант принес еще несколько листовок.

— По всему маршруту, товарищ командующий. Самолеты рассыпали их на втором заходе.

Я пробежал глазами по тексту. Помимо основного предупреждения, там был краткий перечень типичных ошибок при противовоздушной обороне на марше, скученность машин, отсутствие зенитных средств на передовых позициях, плохая маскировка.

— Птухин перестарался, но попал в точку, — отметил я про себя.

Этот «дружественный налет» был дерзким нарушением утвержденного сценария учения, но его учебный эффект перевешивал формальные нарушения. Он наглядно показал, что планы — это одно, а война — другое.

Я снова обратился к комдиву Огурцову.

— Ваши действия после налета?

— Дал указание рассредоточить колонны, увеличить интервалы, выдвинуть вперед зенитные расчеты, пусть и условные. Организовал сбор «поврежденной» техники в условные ремонтные пункты, — доложил он и добавил: — Однако, товарищ командующий, на такой… творческий подход авиации мы не рассчитывали… Этот спектакль срывает график движения.

— График движения в реальном бою срывает гибель техники и людей, товарищ Огурцов, — парировал я. — Авиация противника не станет сверяться с вашим графиком. Приспосабливайтесь. Доложите, через час, как изменили порядок движения на марше.

И в этот момент с неба опять раздался гул. На сей раз это были не истребители, а пара скоростных бомбардировщиков «СБ». Они прошлись над условным расположением штаба «синих», сбросив несколько дымовых шашек.

Фиолетовый дым потянулся над полем, обозначая зону «заражения» или «постановки дымовой завесы противником». Штабистам пришлось в спешке собирать карты и аппаратуру для имитации переезда КП.

Я позволил себе легкую, почти незаметную улыбку. Птухин, видимо, решил отыграться за все предыдущие упреки в шаблонности. И делал это с пониманием дела. Налет истребителей на колонны, затем бомбардировщиков по штабу — классическая схема подавления управления.