Я затянулся, пытаясь осмыслить. Не Маленков, не высокопоставленные военные. Провинциальные чекисты, наследники ежовщины, решившие сыграть в большую политику? Звучало неправдоподобно.

— Самодеятельность? Без крыши в Москве? Не верю.

— И я не верю, — сухо согласился Грибник. — Баранов это только пешка. Кто-то сверху дал им добро, гарантию безнаказанности и, возможно, доступ к информации. Старший майор брякнул что-то про «операцию 'Верфь». Такое название я впервые слышу. Это явно уровень не областного УНКВД.

— Кто же все это устроил? — спросил я прямо.

Грибник долго смотрел на тлеющую папиросу.

— Есть версия. Но она… страшноватая. И пока нет доказательств, только логика… Вы стали слишком опасны. Не только, как военачальник, но и как символ. Вы победили японцев и финнов, вас назначили в ключевой округ. Вы это живое доказательство того, что армию можно реформировать и она будет побеждать. Для кого-то в верхах это смертельная угроза. Потому что если ваши методы начнут работать, то вся система подготовки, все распределение ресурсов, все принципы кадровой политики — окажутся неверными. Если не сказать, преступными. Десятки высокопоставленных лиц окажутся под угрозой. Вы не просто командарм. Вы для них живой укор.

Он помолчал, затягиваясь папиросой. Продолжил:

— А теперь добавьте сюда ваши контакты с Зворыкиным, которые стали известны немцам и уж тем более известны тем вашим недоброжелателям, что засели наверху. Добавьте интерес к вам со стороны Абвера, чему служит доказательством агент «Егоров». И получите идеальную мишень. Внутренние враги могли решить, что лучше ликвидировать Жукова как «шпиона» и «заговорщика», пока его звезда не взошла слишком высоко, чем признать, что он прав, а они — нет. Это был бы идеальный способ. И угрозу устранить, и самим остаться чистыми, и даже усилить свои позиции, разоблачив «изменника».

С ним было трудно поспорить. Он вскрывал логику людей, которые создавали внутри государства собственную вотчину. И охраняя ее, пожирали лучших людей страны, чтобы доказать собственную незаменимость и непогрешимость.

— А наркомвнудел в курсе этой вашей… версии?

— Лаврентий Павлович подозревает нечто подобное. Он дал команду действовать жестко, но не может бить наобум, без железных доказательств вины. Противник слишком высоко сидит. Возможно, в самом Политбюро, — Грибник произнес это почти шепотом. — Ваша задача, Георгий Константинович, жить и работать дальше. Каждый ваш успех в Киеве, каждый подготовленный рубеж, каждая обученная дивизия — это лучшая защита для вас и вашего дела. Они попытаются еще. Другими методами. Через доносы, саботаж в тылу, «несчастные случаи» на учениях. Будьте готовы. Я остаюсь в вашем распоряжении, как начальник особого оперативного отдела, но действующий вне обычной структуры госбезопасности. Однако мои возможности тоже небезграничны.

Он ушел, оставив меня наедине с тяжелыми думами. Это была не война с внешним врагом, где все ясно. Это была война в тумане, где удар мог прийти с любой стороны, даже в спину от того, кто сегодня жал тебе руку.

Утром, по закрытой линии, пришла шифровка из Москвы, за подписью Берии: «Инцидент исчерпан. Виновные наказаны. Работайте спокойно. Остальное — это моя забота».

И еще одна, лично от Сталина, через секретариат: «Тов. Жуков. Доложите о состоянии подготовки новой линии обороны к 1 марта».

Они знали обо всем. И Берия, и Сталин. И их телеграммы обрисовывали ситуацию красноречивее пространных постановлений. Наркомвнудел — защищает того, кого считает своим человеком в РККА. А Хозяин… Хозяин — ждет результатов, ему неважно, какой ценой они достигнуты.

Я вышел на крыльцо монастыря. Рассвет только занимался. Где-то там, на западе, за сотни километров, немецкие дивизии готовились к войне. А здесь, в тылу, другая армия — армия бюрократов, карьеристов и тайных врагов — тоже готовилась к своему наступлению.

Я сел в поданную машину. Ну что ж, жизнь идет своим чередом. Я выскользнул из очередной, расставленной врагами, ловушки, а сколько их еще будет… Вот! Накликал… В ближайшем к дороге перелеске замелькали вспышки и раздался сухой треск, словно ломали хворост. Я расстегнул клапан кобуры.

— Пригнитесь, товарищ комкор! — крикнул водитель.

Схватив свой ППД, он вывалился из кабины и залег за правым колесом. Через миг я оказался рядом. Вовремя. Несколько пуль выбили фонтанчики снега все-то в паре шагов от моей правой ноги.

Мы с водилой открыли ответный огонь. Одна из фигурок, появившаяся на опушке, дернулась и завалилась в дренажную канаву. Остальные продолжали строчить из автоматов, идя на пролом.

Откуда-то сверху раздался тяжелый ритмичный грохот. Похоже, пулеметчик засел на крыше цеха. Несколько очередей скосили нападавших. И больше они не поднялись.

Когда стрельба стихла и люди Грибника прочесали район, выяснилось, что нападавшие были из местных. Банда националистов, которые пронюхали, что в бывшем сахарном заводе оказались высокопоставленные «красноперые».

Об этом рассказа единственный нападавший, которого удалось взять живым. Это был немолодой уже мужик, в глазах которого застыла застарелая ненависть.

— Везите его в Киев, — приказал я. — Там он расскажет и остальное.

— Ничого, — прохрипел тот. — Бандэра придэ парадок навидэ…

— Бандера? — удивился один из молодых бойцов Грибника. — Это что еще за хрен с горы?

Семнадцатое января, когда я вернулся в украинскую столицу, выдалось серым и мокрым. Снег в Киеве подтаял, обнажив бурый асфальт и почерневшие от сырости гранитные бордюры Крещатика.

Из окон моего кабинета на втором этаже штаба округа был виден сквер, где голые ветви каштанов, похожие на скрюченные пальцы, тянулись к низкому, свинцовому небу.

Докладная записка Тимошенко ушла в Москву с особым курьером неделю назад. Копия — в руки Берии, как и было обещано. Ответа пока не было, но это и к лучшему.

Молчание могло означать, что документ не был отправлен в корзину, а изучается. Или, что более вероятно, вызывает яростные споры в тиши кабинетов на Старой площади и в наркоматах.

Мне же нужно было действовать, не дожидаясь резолюций. Право на эксперимент, выторгованное в ночном разговоре с наркомвнуделом, было моим главным козырем. Его нельзя было тратить впустую.

План, спрятанный в несгораемом шкафу, начинал обретать плоть. Я уже провел ряд совещаний, разогнав несколько особо ретивых снабженцев, привыкших работать по старинке.

В войска пошли первые приказы, ломающие шаблон мирного времени. В частности — об усилении ночных занятий, о приоритете полевой выучки над строевой, о создании в каждой дивизии учебных групп истребителей танков.

Дверь в кабинет открылась без стука.

— Товарищ командующий, — доложил адъютант, — архитектор Семенова.

Я поднял взгляд от карты Бессарабии. В дверях стояла женщина. Невысокая, в строгом синем костюме. Несмотря на несколько мужиковатый прикид, старательно причесана и ярко накрашена.

В руках у нее был объемистый планшет, папка, и свернутые в трубку большие листы ватмана. Лицо выглядело сосредоточенным, без тени усталости или неуверенности.

Она осмотрела кабинет быстрым, профессиональным взглядом архитектора. Надо полагать — оценивая помещение, его освещенность, расположение мебели и так далее.

— Проходите, товарищ Семенова. Садитесь.

Она кивнула, прошла к столу, но не села. Поставила планшет, развязала тесемки папки. Сказала:

— Благодарю вас, товарищ комкор. Я предпочитаю работать стоя, когда показываю чертежи. Если можно.

— Можно. Что у нас по Коростеньскому УРу?

«Коростеньский УР» — это было кодовое обозначение для строительства новой линии укреплений, которая проходила ближе к новой границе Союза. Она достала первый лист ватмана и развернула его на столе, прижав углы тяжелыми пресс-папье в виде пушек. Это был детальный план узла обороны. Чертеж был испещрен красными и синими пометками, стрелками, цифрами.