Птухин добавил:

— Главное — активность. На ложных аэродромах должно постоянно что-то «происходить». Раз в несколько дней туда должен приезжать грузовик, имитирующий доставку горючего. Люди должны перемещаться. Вечером можно иногда зажигать несколько огней, как при приеме самолета. Мы хотим, чтобы немецкая разведка их обнаружила, зафиксировала и внесла в свои карты как реальные объекты. Тогда при начале конфликта удар их бомбардировочной авиации будет рассеян между десятками целей, из которых лишь часть будет настоящей. Это увеличит шансы сохранения нашей реальной авиагруппировки.

Я кивнул. Идея была не нова, но ее системное применение в масштабах всего округа могло дать эффект.

— А защита реальных площадок? — спросил я. — Маскировка от наземной и воздушной разведки?

— Здесь сложнее, — признал командующий ВВС округа. — Идеальная маскировка — это когда аэродрома нет. Поэтому упор делается на рассредоточение и быстрое развертывание. Самолеты базируются на основных аэродромах, но при получении сигнала тревоги должны рассредоточиваться по полевым площадкам. Сами площадки в мирное время выглядят как участки пашни или луга. Укрытия-капониры строятся в виде полуземлянок, их крыши засеваются травой или маскируются под стога сена. Подъездные пути — обычные грунтовые дороги, не привлекающие внимания. Никакого бетона, никаких отчетливых ориентиров.

Суслов, до сих пор молчавший, тихо спросил:

— А персонал? Для обслуживания ложных аэродромов нужны люди. Люди, которые знают, что это обман. Риск утечки информации огромен.

— Персонал будет минимальным и полностью контролируемым, — ответил Прусс, бросив взгляд на Суслова. — Мы предлагаем использовать для этого небольшие подразделения из тех же саперных батальонов. Люди будут изолированы, проинструктированы под легендой о выполнении особого задания по дезинформации вероятного противника. Им можно даже сказать, что они охраняют «запасные аэродромы», чтобы поддержать легенду в их же среде. Но прямой правды не сообщать.

— Этого недостаточно, — покачал головой Суслов. — Нужна постоянная оперативная игра. Если к такому «аэродрому» проявит интерес местная агентура противника — а она проявит, — то наши «саперы» должны сыграть свою роль. Жаловаться на тяготы службы, но случайно обронить пару деталей о «скоростных истребителях», которые вот-вот прибудут. Имитировать секретность, но так, чтобы ее можно было преодолеть за пачку махорки. Мы должны не просто построить бутафорию. Мы должны вдохнуть в нее жизнь, убедительную для разведки противника. Это задача для моих людей.

— Согласен, — сказал я. — Товарищ майор государственной безопасности, вы возьмете этот вопрос под личный контроль. Разработайте схему оперативного сопровождения каждого ложного объекта. Только помните, что цель — отвлечь внимание и ресурсы противника, а не завязнуть в сложной агентурной игре. Если почувствуете, что объект «раскрыли» или он себя исчерпал — ликвидируйте его без сожаления. Переходите к следующему.

— Вас понял, товарищ командующий округом, — кивнул Суслов, делая пометку.

Я снова обратился к Птухину и Пруссу.

— Сроки. Когда сеть реальных площадок первой линии будет готова к приему самолетов?

— При текущих темпах и выделенных ресурсах… к началу мая, — ответил Птухин. — Если не помешает распутица.

— Срок неприемлем. К середине апреля. Пересмотрите график, задействуйте дополнительные силы. Ложные аэродромы должны быть готовы еще раньше — к концу марта. Пусть противник видит их первыми и успевает внести в свои планы. И еще один момент. Все перемещения техники, стройматериалов к реальным площадкам — только ночью. Днем дороги должны быть пусты.

— Будет сделано, — отчеканил Прусс.

Когда совещание закончилось и мы с Сусловым покинули штаб ВВС, чтобы вернуться каждый к своим делам, майор госбезопасности вдруг тихо произнес, словно прочитав мои мысли:

— Самое сложное — заставить поверить в легенду. И самое опасное — начать верить в нее самому.

— Поэтому ваша задача — следить за теми, кто создает легенды. Чтобы они не забыли, где заканчивается игра и начинается реальность.

В штабе округа я снова остался один на один, с картой, на которой будущие воздушные базы были уже не точками, а целой системой — видимой и невидимой, реальной и призрачной. Системой, которая должна была обмануть врага, чтобы спасти своих.

Звонок телефона вывел меня из задумчивости. На несколько мгновений я подержал руку на трубке, прежде, чем поднять ее. Такие звонки, как правило, ничего хорошего не предвещали. И я не ошибся.

— Это Грибник, товарищ командующий! В 17-м стрелковом корпусе ЧП.

— Что еще стряслось? — спросил я.

— Пропал отделенный командир Тимофеев, Семен Павлович, 1917 года рождения, беспартийный.

— Что значит — пропал? Если дезертировал, пусть этим тамошний Особый отдел занимается.

— Я бы не стал вас этим беспокоить, Георгий Константинович, если бы не одно обстоятельство.

— Тогда давайте не по телефону. Приходите ко мне.

— Иду.

Я попросил адъютанта принести чаю. И когда тот внес поднос с двумя стаканами в подстаканниках и тарелочку с моими любимыми «Гусиными лапками», вслед за ним в кабинет вошел Грибник. Он молчал, покуда адъютант не вышел.

— О каком обстоятельстве речь? — уточнил я, отхлебнув чаю.

— Пропавший знаком с гражданкой Шторм, она же Мимоза.

— Это уже интереснее. А подробнее?..

— И Тимофеев и Шторм происходят из местечка Броды. Дед Тимофеева, был прасолом, скупщиком продовольствия и прочей продукции, производимой окрестными крестьянами, владеющими землей в приграничных районах. А перепродавал он ее в основном деду Шторм.

— То есть, они были компаньонами, — подытожил я. — А пропавший отделенный и наша красавица Мимоза, надо полагать, были знакомы с детства.

— Совершенно верно, Георгий Константинович.

— И какие у вас есть версии?

— Возможно, что Тимофеев входил в шпионскую сеть Эрлиха. Он мог быть завербован как своей старой знакомой, так и германской разведкой перед тем, как был призван в прошлом году в РККА.

— Возможно, — согласился я. — Вопрос, куда он делся сейчас?

— Мог бежать, узнав об аресте Мимозы. А значит, может попытаться выйти на других агентов сети или даже на связного, который осуществит его переброску за кордон, — продолжил Грибник. — Особый отдел 45-й дивизии, в которой служил Тимофеев, уже прочесал ближайшие лесные массивы и хутора. Пока безрезультатно. Человек словно в воду канул, но есть одна деталь, которую особисты сочли незначительной и едва не упустили. Перед исчезновением Тимофеев получил письмо. Не по почте, его передал через одного из местных мальчишек неизвестный мужчина. Со слов мальчишки, конверт был обычным, такие его мамка на почте покупает. Письмо, с его же слов, было коротким. Тимофеев, прочитал его за несколько мгновений.

Я брякнул донцем подстаканника о столешницу.

— Если судите со слов пацана, выходит, само письмо нашли.

— Нет. Тимофеев либо сжег его, либо забрал с собой. Правда, мальчишка, хоть и неграмотный, запомнил, что на конверте было что-то изображено. Не печать, а нарисовано чернилами. Он сказал, что там были намалеваны три палочки и кружок поверх них.

— Похоже на стрелы, направленные в круг, — заметил я. — Что это? Стилизованное изображение мишени?.. Возможно, его не просто предупредили об опасности. Ему дали команду. На что? На бегство? Или на встречу с тем же связником?

— Вероятнее всего именно на встречу. Для бегства не нужен такой знак. Достаточно было бы пары слов: «Провал. Уходи». А палочки эти, скорее всего, опознавательный знак. Скажем, для обозначения места встречи. Если Тимофеев шпион, то его выводили из-под удара, чтобы сохранить ячейку.

— Нужно проверить все возможные трактовки знака, — сказал я. — И через наши каналы, и через те, что есть у Суслова. И найти этого мальчишку, пусть с помощью художника воспроизведет знак точнее. Самое главное перекрыть возможные пути отхода. Все дороги, все лесные тропы в районе дислокации дивизии и в направлении границы. Пограничников тоже следует предупредить. Не поднимая шума. Официальная причина — поиск дезертира. Передайте информацию об этом Михееву. Пусть организует поиск и задержание «дезертира». Ну а если удастся взять живым, пусть доставят сюда, в Киев.