— … следовательно, основная цель — отработка прорыва укрепленной обороны с форсированием водной преграды и отражением контрудара механизированной группировки. Привлекаются силы двух армий…

— Позвольте, — Кулик перебил его, вытянув руку и притягивая к себе схему. Он несколько секунд молча изучал ее, его брови медленно поползли вниз. Потом он поднял взгляд, сначала на Ватутина, потом на меня. И в зале воцарилась предгрозовая тишина.

— Зачем тебе, Георгий Константинович, — начал он, растягивая слова, — такие… сложные маневры устраивать? Взаимодействие двух армий, форсирование, контрудары… Это же целая операция! Не пора ли прекратить сбивать с толку командиров этакой громоздкой махиной и заняться настоящей боевой подготовкой? По уставу. На уровне отделения, взвода, роты, батальона… Вот где основа. А это… — Он ткнул пальцем в схему, — это прожектерство. Отрывает войска от плановой учебы, создает ненужную нервотрепку и, чего греха таить, чревато авариями и разными чрезвычайными происшествиями.

В зале по-прежнему стояла мертвая тишина. Все смотрели на меня. Понимали, что представитель Наркомата не просто высказывает свое мнение. Он, наверняка, согласовал его на самом верху. И это была не критика, а отрицание самой сути моей работы здесь.

Я медленно поднялся с места. Подошел к карте округа, висевшей на стене. Взял указку.

— Товарищ Кулик. Вы абсолютно правы. Основа — отделение, взвод, рота, батальон. — Я указал на район Луцка. — Здесь, на этих полях, взводы и роты будут учиться рыть окопы полного профиля не на полигоне, а на незнакомой местности. Здесь батальоны будут отрабатывать ночные марши с полной выкладкой. — Переместил указку к обозначению реки. — Здесь ротные минометчики будут учиться ставить дымовую завесу для переправы с поправкой на ветер и рельеф. А вот здесь, — Я ткнул указкой в район сосредоточения «синих», — полковая артиллерия будет учиться менять огневые позиции под условным воздействием авиации противника.

Я обернулся к столу. Заместитель народного комиссара обороны смотрел на меня, и лицо его оставалось непроницаемым, но по глазам я видел, что мое видимое смирение его не обмануло.

— Учения «Меч» — не громоздкая махина, Григорий Иванович, — продолжал я тем же тоном. — Это отработка действий танков, артиллерии, пехоты, авиации, всех вспомогательных служб в условиях максимально приближенных к боевым. Решая общую задачу, каждое отделение, каждый взвод, каждая рота, каждый батальон будут отрабатывать прописанные в боевом уставе действия, учитывая действия своих соседей. Каждый командир полка должен думать не только о своем участке, но и о том, что происходит в соседних подразделениях. Саперы должны наводить переправу не для галочки, а для реальных танков, которые потом по ней пойдут. Связь должна будет рваться, как она рвется на реальной войне, и ее нужно будет восстанавливать под огнем, а не ждать, пока доставят новый провод.

В зале зароптали командиры, которым, видать, почудилось, что я им втолковываю прописные истины, но я продолжал:

— Финская кампания показала, товарищ командарм 2-го ранга, что умение действовать по уставу в тепличных условиях — не равно умению воевать. Мы могли потерять там тысячи красноармейцев, если бы не научили их ходить на лыжах, организовывать разведку в заснеженном лесу, не отработали взаимодействовие между пехотой, саперами, артиллерией, моторизованными частями, авиацией и флотом. Запланированные весенние учения — это попытка научить красноармейцев и командиров воевать до начала следующей войны, а не во время нее. Да, это сложно. Да, будут погрешности. Да, могут случаться аварии. Однако на учениях сломанная техника, это всего лишь железо, которое можно починить. А вот неумение рядового и комначсостава выполнить задачу в реальном бою, может обернуться настоящей гибелью наших бойцов. Причем, гибелью бессмысленной. Так что выбор, как мне кажется, очевиден.

Я вернулся на свое место. Ватутин одобрительно кивнул, остальные застыли в напряженном молчании. Ждали, как отреагирует на мою тираду Кулик. Тот тоже не торопился высказаться, видать, подбирая контраргументы.

— Ты говоришь о финской войне так, будто мы ее проиграли, — наконец проворчал он. — А вместе с тем сами финны признают превосходство нашей армии.

— Эту войну мы выиграли, — согласился я. — Только ценой, которая заставила задуматься любого, кто умеет считать. И если мы не сделаем выводов, следующая война, с куда более серьезным противником, может оказаться для нас поучительной в худшем смысле слова. Учения «Меч» — один из этих выводов.

Мы смотрели друг на друга через стол. Это был не столько спор двух командиров, сколько столкновение двух подходов, двух мировоззрений. Старое, основано на вере в силу устава и превосходящую численность. Новое делает ставку на гибкость, взаимодействие и подготовку в условиях, приближенных к боевым.

— План учения уже одобрен Наркоматом? — резко спросил Кулик, пытаясь найти административную лазейку в моей логике.

— Он одобрен Военным советом округа и мною, как его командующим, в рамках моих полномочий по боевой подготовке войск, — ответил я. — О ходе и результатах будет доложено Наркому обороны, товарищу Тимошенко, лично.

Кулик медленно откинулся на спинку стула. Он проиграл этот раунд, и понимал это. Открытый конфликт с героем Халхин-Гола и Выборга на ровном месте был ему невыгоден. Это не значило, что он отказался от своих взглядов.

— Что ж… — замнаркома тяжело вздохнул. — Раз уж ты так уверен в необходимости этих учений, проводи. Только я предупреждаю, Георгий Константинович. Если в ходе этих игр случится что-то серьезное… разбор полетов будет жестким. И отвечать будешь ты.

— Я всегда отвечаю за свои решения, Григорий Иванович, — сказал я, возвращаясь на свое место. — Продолжайте, Николай Федорович.

Ватутин, слегка побледневший, но собранный, снова взял слово. Кулик больше не перебивал. Он сидел, мрачно глядя на схему учений, изредка что-то записывая в блокнот. Первый штурм нашего подхода к подготовке войск был мною отбит.

И все-таки я отлично понимал, что сегодняшний разговор ляжет в основу доклада замнаркома, который он непременно отправит в Москву. И наверняка в нем будут слова о «самодеятельности» и «авантюризме» нового командующего КОВО.

Кулик провел в Киеве три дня. Он посетил артиллерийский полк под Житомиром, бронетанковую бригаду Катукова, заглянул в стрелковую дивизию. Везде задавал один и тот же вопрос: «Не отрывают ли вас крупные учения от плановой подготовки?»

Ответы, судя по его хмурому виду, его не удовлетворили. Командиры, уже прошедшие через мою школу, отвечали примерно так: «Учения помогают отработать взаимодействие, товарищ замнаркома. Это сложно, но необходимо».

Вечером третьего дня он снова появился в моем кабинете, на этот раз без свиты.

— Ну что ж, Георгий Константинович, провожай гостя. Завтра утром выезжаю.

Я кивнул, предложив ему папиросу. Он взял, закурил, тяжело выпуская дым.

— Видел я твои новые танки. «Тридцатьчетверки». Машины, не спорю, перспективные, но явно сырые. И вижу я, что ты здесь затеял… не просто укрепление границы. Ты армию перестраиваешь. По кирпичику.

Я молчал, ожидая когда он скажет, к чему ведет.

— Не все в Москве это одобряют, — продолжил он, глядя на тлеющий кончик папиросы. — Есть мнение, что ты слишком многого хочешь, и слишком быстро действуешь. И что ресурсы, которые ты требуешь, можно было бы использовать с большей пользой в других местах.

— Ресурсы идут на укрепление самого уязвимого участка будущего фронта, — ответил я спокойно. — Польза измеряется прочностью обороны.

— Возможно, — кивнул командарм 2-го ранга, — но запомни. У тебя есть покровители. Однако есть и те, кто ждет твоей первой серьезной ошибки. Ошибки, которая даст им повод сказать: «Вот видите, его методы не работают. Надо возвращаться к проверенным». Твои учения — идеальный повод. Сорвутся они, будет хоть одна крупная авария, провал… — Он не договорил, сделав глубокую затяжку. — Короче, ты сам влез на самый верхний сук. Будь осторожен, чтобы не рухнуть вместе с ним. И семью свою побереги. Слухи дошли, что у тебя тут не все спокойно.