Начальник связи КОВО кивнул, делая быстрые пометки. В его глазах затеплилась надежда. Потому, видимо, что наконец-то на проблемы его ведомства обратили внимание.

— Будет сделано, товарищ командующий.

— Вы свободны, товарищ Ефимов. Пусть войдет комкор Птухин, если он уже прибыл.

Командующий ВВС КОВО вошел бодрым шагом, но под глазами у него были, я заметил, темные круги. ВВС округа, как и везде, были в состоянии перманентного кризиса — переходного периода со старых типов машин на новые.

— Доложите, Евгений Саввич, о готовности авиации округа к взаимодействию с другими родами войск, например, частями автобронетанковых войск, — сказал я.

Птухин сел, положил перед собой планшет.

— Состояние, товарищ командующий, сложное. Для поддержки наземных войск у нас имеются два полка «СБ» и один полк скоростных бомбардировщиков «Ар-2». Истребительное прикрытие — полк «И-16» и полк «И-153». Проблема в том, что бомбардировщики не приспособлены к действиям по подвижным целям на поле боя. Нет ни соответствующего прицельного оборудования, ни разработанной тактики. Летчики обучены бомбить стационарные объекты с горизонтального полета. Для удара по танковым колоннам нужны пикировщики. У нас их нет.

— А что есть?

— Есть энтузиазм, товарищ командующий. Мы пытаемся отрабатывать методику атаки с малых высот на «И-16» с подвешенными РС-82. Результаты на полигоне — обнадеживающие, но это не окончательное решение. И координация с наземными войсками хромает. Радиосвязь воздух-земля — только у командиров эскадрилий. И те аппараты ненадежны.

— Значит, нужно учить тому, что есть, — сказал я. — И немедленно начать совместные учения с танкистами. Пусть ваши летчики учатся опознавать свои танки с воздуха, наносить удары по переднему краю условного противника в непосредственной близости от своих войск. Отработайте способы сигнализации. Хоть ракетами, хоть дымом, хоть семафором. Главное, чтобы к началу учений «Меч» вы могли обеспечить хоть какое-то подобие авиаподдержки.

— Понимаю. Организую. Есть еще одна проблема — аэродромы. Сеть полевых аэродромов в приграничной зоне развита слабо. А те, что есть, не оборудованы для быстрого рассредоточения и маскировки. Немцы в Польше показали, как они умеют бить по таким аэродромам в первые же часы войны.

— Составьте план развития сети полевых аэродромов. С привязкой к районам сосредоточения танковых соединений. Запрос на необходимые ресурсы — горючее, средства маскировки, строительные материалы — подайте мне через два дня. Постараюсь обеспечить.

— Будет исполнено, товарищ командующий!

Комкор Птухин поднялся. Щелкнул каблуками и покинул кабинет. Едва за ним закрылась дверь, как тут же раздался звонок по телефону. Я взял трубку.

— Жуков у аппарата!

— Товарищ командующий, это Грибник. Польский… Ну тот самый фотограф, что следил за вашим домом, рассказал кое-что любопытное… Думаю, вас это заинтересует.

— Что именно? — спросил я.

— Не хотелось бы по телефону.

— Хорошо, жду вас у себя через полчаса.

Я взял с полки подробную карту Киевского Особого военного округа. Пометил синим карандашом районы вероятного сосредоточения моторизованных бригад. Теперь дело за малым — определить, как обеспечить поддержку с воздуха.

Каждый танковый корпус, каждый моторизованный полк должен иметь в радиусе 50–70 километров не менее двух- трех полевых площадок, способных принять эскадрилью истребителей для прикрытия и группу штурмовиков или легких бомбардировщиков.

Не бетонированные «аэродромы мирного времени» с капитальными ангарами и казармами, складами ГСМ, которые будут уничтожаться врагом в первую очередь, а ровные участки пахотных земель или лугов, минимально выровненные и обустроенные.

Да, с КПП, да с оборудованными укрытиями для самолетов и заправочными пунктами. Также необходимо создать сеть ложных аэродромов, для чего требуются макеты самолетов, грузовиков и прочей техники аэродромного обслуживания.

В районе Луцка я обозначил три площадки. Возле Ровно — две, у Брод — три, у Тернополя — две, у Каменец-Подольского — одну резервную. Всего по первой линии — одиннадцать объектов. И по одному ложному аэродрому на каждом направлении.

Вторая линия, в глубине, на удалении 100–150 км от границы, Бердичев, Житомир, Винница, Проскуров. Еще восемь площадок, уже с более развитой инфраструктурой, способных принять тяжелые бомбардировщики и быть ремонтными базами.

Потребности вырисовывались сами собой. Для каждой площадки первой линии порядка двадцати тысяч квадратных метров брезента и маскировочных сетей для укрытия самолетов и техники. Сотни бочек для горюче-смазочных материалов, закопанных и замаскированных.

Два- три трактора или тягача для буксировки самолетов. Полевая радиостанция. Полевая кухня и запас продовольствия на десять суток для гарнизона из пятидесяти человек. Инженерный инструмент, колючая проволока для периметра.

И главное — люди. Нестроевые команды из местных жителей и саперные подразделения для строительства и обслуживания. Гражданских еще следует обучить, например, в рамках общей подготовки к ГО.

Я сделал пометку на полях: «Каждую площадку рассматривать как временную. Срок развертывания — не более 48 часов. Срок функционирования — до двух недель, после чего — перебазирование на другую площадку по заранее отработанному плану. Ключевое: рассредоточение, маскировка, подвижность.»

Проблема была в ресурсах. Тот же брезент требовался и для танковых чехлов, и для полевых госпиталей. Тракторы — дефицит, их не хватало даже для артиллерии. ГСМ… Я откинулся на спинку стула, мысленно прикидывая цифры.

Запрос будет колоссальным. Его отклонят или урежут в десять раз, сославшись на «невозможность исполнения требований в условиях мирного времени». Придется настаивать. В крайнем случае — обращаться на самый верх.

Без сети запасных и ложных аэродромов, которые позволят нашей авиации действовать более оперативно, наши танковые клинья окажутся слепыми и беззащитными под ударами с воздуха. Немцы в Польше показали это с пугающей наглядностью.

Я взял чистый лист бумаги, начал набрасывать структуру документа. «План-заявка на создание сети оперативных аэродромов первой и второй линии для обеспечения действий авиации КОВО на период 1940–1941 годов»

Слова звучали сухо, казенно, но за каждым из них были тысячи тонн цемента, километры проволоки, рулоны маскировочной сети. И тысячи людей, которые должны будут все это построить, часто под покровом темноты, в срочном порядке, без лишних вопросов.

Я дописывал последний пункт: «Для обеспечения скрытности строительства, работы на площадках первой линии предлагается вести силами военно-строительных батальонов под видом проведения мелиоративных работ и строительства зернохранилищ…»

Это была тонкая грань между подготовкой к обороне и нарушением международных договоров, но та же грань проходила сейчас по всей западной границе, где с одной стороны рыли траншеи, а с другой — строили планы нападения на нас.

Я поставил дату — 2 февраля 1940 года. И подпись. Документ был готов к отправке в Москву. Зазвонил внутренний телефон. Голос адъютанта в трубке произнес: «Товарищ командующий, к вам начальник особого оперативного отдела».

— Пусть войдет.

Это был Грибник. «Начальник особого оперативного отдела», так он обозначался в документах штаба. Разумеется, у него были фамилия, имя, отчество и они мне известны, но по соображениям секретности, вслух я их не произносил, тем более — не фиксировал на бумаге.

— Садитесь, — сказал я, отложив подготовленный для отправки в Москву документ. — Что там сообщил этот Польский?

Он опустился в кресло, положил на колени потрепанный кожаный планшет, но не открывал его. Сказал:

— Много всего и не только о своей деятельности и связях с Левченко.

— А именно?

— Он дал детальное описание своих встреч с Эрлихом. Протокол допроса тут. — Грибник слегка коснулся планшета. — Однако есть один момент, который он вставил как бы между прочим, якобы не придавая этому значения… Во время третьей встречи, в том же кафе «Театральное», Эрлих, расспросив его о вашем распорядке, машине, маршрутах, вдруг перевел разговор на другую тему. Спросил, нет ли в городе слухов о крупных инженерных работах на старой границе, особенно в районе Коростеня. Употребил термин «Grosser Schild». «Большой щит».