Прусс нахмурился.

— Это не по проекту. Нет средств, нет людей…

— Товарищ командующий, — обернулась ко мне Семенова, заметив мое присутствие. — Обнаружен тактически слабый участок на Коростеньском УРе. Проект тридцать восьмого года его не учитывает, но по вашим требованиям к глубине обороны, его необходимо закрыть.

Я подошел, взглянул на карту. Она была права. Классический просчет штабных картографов, которые не учли характер складок местности.

— Что вы предлагаете, Галина Ермолаевна?

— Два дополнительных ДОТа типа «М» в модернизированном варианте, плюс система траншей и противотанковых надолб. Это займет месяц работы и увеличит смету на пять процентов.

— Делайте, — сказал я Пруссу. — Средства найдем. Людей — привлечь из саперного батальона 5-й армии. Начните с завтрашнего дня.

Начальник инженерного управления вытянулся.

— Есть, товарищ командующий!

— Товарищ Семенова, можно вас на пару слов? — отозвал я архитектора в сторонку.

Когда мы остались с ней с глазу на глаз, она тут же спросила:

— Товарищ командующий, а можно вопрос не по теме?

— Задавайте, — вздохнул я.

— На совещаниях все чаще звучит: «когда начнется», «в случае войны». Это… что, общие слова, так сказать, для взбадривания комначсостава? Ведь у нас договор с Германией.

— Нет, Галина Ермолаевна. Это не общие слова. Мы не ждем нападения. Мы к нему готовимся. Чтобы когда это случится — не оказаться застигнутыми врасплох. Ваши укрепления — часть этой подготовки. Чем прочнее щит, тем больше у нас возможности воспользоваться мечом.

— Спасибо, я вас поняла, товарищ командующий.

— Теперь у меня вопрос к вам, товарищ Семенова.

— Слушаю вас, Георгий Константинович.

— Почему вы все еще здесь, в Киеве?

— А где же я по-вашему, должна быть?

— Уже ехать в сторону Одессы.

— Вы об этом вздорном предложении, отбыть в распоряжение инженерного отделения Одесской военно-морской базы?

— Что значит — вздорном, товарищ архитектор! Вас направляют туда, где вы сможете принести наибольшую пользу.

— Вы просто хотите избавиться от меня! Опасаетесь, что я разрушу вашу семью!

Я набрал побольше воздуха, медленно выдохнул, чтобы не наговорить этой самонадеянной дамочке грубостей, которых женские уши не слишком переносят. Во всяком случае уши тех женщин, которые воспитаны в интеллигентных семьях.

— Галина Ермолаевна, — произнес я. — Немедленно отправляйтесь в Одессу! Вас никто не отстраняет от прежних обязанностей, но обстановка требует, чтобы вы продолжили исполнение их подальше от Киева.

Она обиженно поджала губы, развернулась на каблуках и отчалила. Вернувшись в штаб, я застал ожидавшего меня в приемной Суслова. Он вручил мне пакет.

— Из Москвы. Ответ на донесение о попытке похищения ваших детей.

Я развернул листок. Текст был лаконичным: «Принято к сведению. Меры по немецкому резиденту „Вирхов“ принимаются. Рекомендуем усилить охрану семьи. В связи с инцидентом, вам предоставляется право самостоятельного решения кадровых вопросов вплоть до Особого отдела КОВО, включая предложения по смене руководства. Б.»

— Ваше мнение о текущем составе Особого отдела округа?

Он подумал, выбирая слова.

— И майор Михеев и его заместители хорошие, знающие работники. Среди нижестоящих есть толковые оперативники, но есть и балласт. Разведсеть немецкую они проморгали. Значит, не все отделы работают одинаково хорошо.

— Значит, нужно менять систему. Вы, как представитель центрального аппарата, проработайте этот вопрос с руководством ОО. Выявите наиболее перспективных сотрудников, из числа тех, кто показал себя в последних событиях. И набросайте план реорганизации отдела с упором на агентурную работу в войсках и среди гражданского населения приграничной полосы.

— Есть, товарищ командующий, — кивнул Суслов. — И еще один момент. По линии Шторм. Ее брат в Бродах — бывший мелкий торговец. За ним установлено наблюдение. Сама она на допросе дала еще одну деталь о том, что Вирхов интересовался не только вами, но и строительством «новых оборонительных линий». Задавал вопросы о бетоне, о поставках металла.

— Выявляйте связи сотрудников инженерного управления или рабочих на объектах, кто из них мог быть завербован или подкуплен. Утечка информации об УРах — это прямая дорога к их бесполезности.

После ухода Суслова я еще час проработал с документами. На столе лежала разведсводка по немецким частям в Польше. По данным нашей агентуры, отмечалась перегруппировка. Моторизованные дивизии выдвигались ближе к границам Восточной Пруссии и Генерал-губернаторства. Учения? Или подготовка к чему-то большему?

Я отложил сводку, взял чистый лист. Пора было начинать детальную проработку плана на лето. Хотя решения о вводе войск в Бессарабию пока нет, но в голове моей уже выстраивались контуры другого, более масштабного замысла.

Не просто войти и занять. Ударить так, чтобы продемонстрировать новую тактику, слаженность родов войск, мощь модернизированной техники. Чтобы это увидели не только в Бухаресте, но и в Берлине. И чтобы поняли — мы готовы. Ну или будем готовы.

Я дописал последнюю строчку, отложил перо. За окном давно стемнело. Время было за полночь. Завтра предстоял выезд в одну из стрелковых дивизий — проверка новой программы подготовки снайперов и расчетов противотанковых ружей.

Вдруг в кабинет без стука ворвалась Семенова. Глаза у нее были по пять копеек. В руках два бумажных рулона.

— Товарищ командующий! — с порога завопила она. — Вы должны это видеть!

— Что у вас? — спросил я. — Показывайте.

Она развернула первый лист на моем столе, прижав углы тяжелыми пресс-папье. Это был свежий аэрофотоснимок, сделанный воздушной разведкой округа неделю назад. Четкая черно-белая картинка, с изображением перелеска, извилины небольшой речушки и поля.

Красным карандашом на нем был обведен квадрат — место под один из ключевых ДОТов узла обороны севернее намеченной линии оборонительных сооружений, которые должны были остановить наступающие части вермахта в районе новой границы.

— Участок номер семь по плану, — сказала Семенова. — По всем тактическим соображениям — идеален. Высота, хороший обзор, твердая почва по данным геологоразведки тридцать девятого года. Здесь мы планировали соорудить двухэтажный артиллерийский каземат.

Сверху она положила второй лист. Это была калька, с переснятой частью старинного геодезического плана. Рядом лег оригинал на желтоватой бумаге. Выцветшими чернилами на нем была выведена витиеватая подпись: «Съемка выполнена полковником Корпуса военных топографов Вершининым А. Ф. 1898 год».

На изображении той же местности был аккуратно выведен условный знак. Это было не привычное обозначение болота или оврага, а странная пиктограмма, напоминающая три вложенных друг в друга квадрата, пересеченных волнистой линией. Рядом стояла пометка: «глуб. зал.».

— Я запросила эти планы в архиве Киевского военного округа еще царских времен для уточнения гидрологии, — объяснила архитектор, ткнув пальцем в пиктограмму. — Этот знак мне незнаком. Он не соответствует ни одному стандартному топографическому условному обозначению того периода. Однако я просмотрела аналогичные планы по другим участкам границы. Такой знак встречается еще четыре раза, и всегда — на возвышенностях, где, казалось бы, не должно быть никаких проблем с грунтом.

— «Глубокое заложение», — расшифровал я вслух пометку. — Или «залегание»… Может, старые шахты? Руду тут не добывали?

— Я звонила в геологический институт Академии наук УССР. По их данным, полезных ископаемых в этом районе нет, но один старый специалист, который работал еще до революции, сказал мне по телефону нечто интересное. Он вспомнил, что в конце прошлого века Инженерное управление КиевВО проводило изыскания на предмет… скрытых карстовых пустот. Известняковые породы залегают здесь глубоко, но теоретически возможны провалы… Этот знак, по его предположению, может означать «потенциально нестабильный грунт на значительной глубине». То есть, сверху — метр-два твердой породы, а под ней — пустота или размытые водой пласты. Провал может случиться через год, а может — через десять лет. Или в момент, когда на поверхности окажется двухэтажное бетонное сооружение весом в несколько сотен тонн.