Далее последовала первая просьба. «Инженер их Харькова» попросил просто ответить, кто часто в КБ появляются люди в военной форме. Шутил, дескать, он ревнует ее к военным. Потом он показал фотографии, на которых она была запечатлена на фоне штаба округа.

Фотографии исподтишка сделал Польский. А оказалась там Шторм, потому что «Виктор» назначил ей в том месте свидание. Увидев снимки, Мирра Исааковна возмутилась было, но ухажер пригрозил, что донесет на нее и ее арестуют за «связи с украинским националистическим подпольем».

Испугавшись, она стала выполнять «просьбы» ЛжеВиктора одну за другой. И увязла по уши. Потом он познакомил ее с актером Левченко, который и привез однажды на явочную дачу двух ни о чем не подозревающих девочек. Их она должна была передать Эрлиху.

Рассказ гражданки Шторм звучал вполне логично и правдоподобно, но в нем не хватало главного — искренности. Причем, явно она не лгала. Я это чувствовал, но не договаривала. Причем, существенно так недоговаривала.

— Адреса, где вы встречались с Эрлихом после вербовки? — спросил Грибник, не отрываясь от своего блокнота, в котором фиксировал показания Мимозы.

Та назвала три места. Кафе «Театральное», сквер возле оперного театра, одна из квартир в районе Лукьяновки, которую Эрлих Вирхов снимал под именем «харьковского инженера Виктора Семенова».

— А сержант Тимофеев? Вы с ним действительно знакомы с детства?

— Да, — сказала она, и в ее голосе впервые прозвучала искренняя усталость. — Сема…

И осеклась. Поняла, что проболталась. Ведь никто ей не сообщал о том, что нам известно о Тимофееве. Вот я и нащупал пределы ее искренности. А ведь я еще не спросил ее о том, как ей стало известно, что Виктор Семенов — это подданный Рейха Эрлих фон Вирхов?

— Ну, продолжайте, Мирра Исааковна! — подбодрил ее Грибник, прекрасно понимающий все тонкости игры, которую я вел.

— Мы росли с ним в одном дворе. Он на год меня старше. Его забрали в армию прошлой осенью. Больше я его не видела. Эрлих спрашивал о нем, узнав, что он служит в приграничной части. Говорил, что хочет передать ему весточку от родных. Я дала адрес части, ничего не подозревая… Потом, когда все началось, я поняла…

Шторм умолкла. Возможно, что часть сказанного было правдой, но на самом деле она просто попыталась увести разговор подальше от своего немецкого хозяина, но я решил не разочаровывать ее до поры до времени. Пусть пока пребывает в иллюзии.

Машина остановилась у здания в Липках, не у штаба, а возле дома, где находилась еще одна конспиративная квартира Грибника.

— Вы сказали, что будете сотрудничать с нами, — сказал я, прежде чем задержанную увели. — Докажите это. Напишите подробное, собственноручное признание. Не упустите ни одной детали. Потом мы сверим написанное с теми сведениями, что у нас уже есть. И тогда решим, что делать с вами и вашим братом дальше. Малейшая ложь, малейшее упущение и мы лишим вас этого шанса.

Шторм кивнула и ее увели.

— Что думаете обо всем этом, товарищ командующий? — спросил Грибник, когда мы снова тронулись в путь.

— Думаю, что она знает много больше, чем говорит. И не признается вовсе не потому, что боится за свою семью. Вернее, боится, но не нас, а своего хозяина. Потому, что на самом деле погрязла гораздо глубже. И в бега она кинулась не только для того, чтобы оторваться от нас. Она села в поезд, следующий до Одессы. А ведь у нее было полно денег, следовательно, она могла купить билет куда угодно. Почему именно туда? Может быть потому, что это резервный канал для эвакуации?

— Вы полагаете, Георгий Константинович, что она столь важная птица, что ее могут вывезти за границу?

— Не знаю. Тут могут быть варианты. Например, в Одессу она отправилась, не для того, чтобы бежать из страны, а для того, чтобы предупредить кого-нибудь. И, кстати, надо проверить этого инженера Павлова. А вдруг никакого нападения не было и он добровольно отдал свой бумажник Мимозе?

Может сложиться впечатление, что я только и делал, что подгонял военных строителей и гонялся за шпионами. Да нет, другой работы у меня было невпроворот. А свой короткий досуг я посвящал изучению различных документов.

Например, материалы закрытого совещания нашего Генштаба с военными атташе Англии и Франции в марте 1939 года. Сейчас даже странно представить это, на тогда наше правительство еще питало надежду на возможные совместные действия против Третьего Рейха.

Вот например, что говорил на этом совещании начальник ВВС РККА, командарм 2-го ранга Лактионов А. Д.: 'Начальник Генерального штаба Красной Армии командарм 1 ранга Шапошников в своем докладе здесь сказал, что на западноевропейском театре Красная Армия развернет 5 — 5,5 тысячи боевых самолетов. Это количество составляет авиацию первой линии, помимо резерва.

Из указанной цифры современная авиация составляет 80 процентов со следующими скоростями: истребители — от 465 до 575 км/час и больше, бомбардировщики — от 460 до 550 км/час. Дальность бомбардировочной авиации от 1800 до 4000 километров. Бомбовая нагрузка от 600 килограммов на самолетах старых типов и до 2500 килограммов…

…Соотношение бомбардировочной, истребительной и войсковой авиации составляет: бомбардировочная — 55 процентов, истребительная — 40 процентов и войсковая — 5 процентов.

Авиационные заводы Советского Союза в данное время работают в одну и только некоторые в две смены и выпускают для необходимой потребности в среднем 900 — 950 боевых самолетов в месяц, помимо гражданских и учебных.

В связи с ростом агрессии в Европе и на Востоке наша авиационная промышленность приняла необходимые меры для расширения своего производства до пределов, необходимых для покрытия нужд войны…

…Готовность основных соединений авиации по боевой тревоге исчисляется от 1 до 4 часов. Дежурные части находятся в постоянной боевой готовности.

В начальный период войны действия воздушных сил будут соответствовать разработанным планам Генерального штаба. Общий принцип действия воздушных сил определяется требованием сосредоточения усилий всех средств, как наземных, так и воздушных, в направлении главного удара. Отсюда действия авиации происходят в тесном взаимодействии с наземными войсками на поле боя и в глубину проводимой операции.

Целями бомбардировочной авиации будут являться: живая сила противника и ряд его важных военных объектов. Кроме того, бомбардировочная авиация будет получать задачи для действия по военным объектам и в более глубоком тылу противника. Советская авиация не ставит перед собой задачи бомбометания по мирному населению.

Истребительная авиация имеет своей задачей, помимо обороны ряда важных военных объектов, железных и шоссейных дорог, прикрытия сосредоточений наземных войск и авиации, защиты крупных городов в тесном взаимодействии с остальными средствами противовоздушной обороны — зенитной артиллерией и прочими средствами, — борьбу с авиацией противника и обеспечение боевых действий бомбардировочной и штурмовой авиации на поле боя в тесном взаимодействии с ними…'

Вот до какой степени откровенности доходили наши командующие в общении с англичанами и французами. А те сидели, кивали, поддакивали, но, наверняка, уже тогда понимали, что не станут выступать с нами, большевиками, единым фронтом против Гитлера.

И едва я подумал об этом, как адъютант принес мне телеграмму из Москвы, из Генштаба, которая гласила: «Утверждаю план учений „Меч“. Направляю для контроля группу командиров во главе с комбригом Ивановым Н. П. Прибытие 23 апреля».

Я отдал распоряжение Ватутину подготовить для комбрига Иванова и его группы полный пакет документов и обеспечить им возможность свободного перемещения по району учений. С одним условием, чтобы все их запросы и замечания должны фиксироваться и немедленно докладываться мне. Никаких прямых указаний войскам в обход командования учениями.

Потом я взял карту и еще раз прошелся по всему маршруту. От исходных рубежей до конечных целей. Каждый поворот дороги, каждый рубеж возможной обороны, каждое открытое поле, где может появиться условный противник с воздуха. В голове проигрывались варианты развития событий, возможные сбои, реакции подчиненных.