Когда с самыми буйными было покончено, из каюты через традиционную дверь, а не новый пролом в яхте, выбрался Кодекс. Он волок за собой очередную пленницу — черноволосую, смазливую, но яростно вырывающуюся девушку с перепачканным лицом и болтающимися на лодыжках трусами.

— Команда, — сказал он, удерживая её и демонстративно поднимая банку тушёнки. — Куда тут буйнопомешанных сдавать?

— А почему от тебя тушёнкой пахнет? — заподозрила неладное Айгуль, сморщив нос.

— Katie⁈ — тревожно окликнула черноволосую девушку Саманта, как раз приходившая в себя. — Is there anything wrong?

А незнакомка, которую держал Кодекс, вырывалась так, будто из неё пытались изгнать бесов.

— Потому что эта пиз… помешанная… — прошипел Кодекс, с силой усаживая «Кэтти» к остальным пленникам. — Нахрена вообще жрать в туалете? Влетаю я в гальюн через потолок, а она на троне — со спущенными трусами и банкой тушняка! Чёрт, она же даже вилку не использовала!

В этот момент Саманта Смит, несмотря на наручники, вскочила на ноги, её лицо пылало не столько страхом, сколько оскорблённой гордостью.

— Зис из стоп! — выкрикнула она на ломаном русском с ярко выраженным акцентом. — Я вонт спик виз ваш виталикан дипломат ин ваше кантри!

— А что не сразу с самим Сумраком? — тоже не совсем без акцента усмехнулся японец Танака.

— Верно! — перешла на смесь английского и русского Саманта. — Ай эм мембер оф Виталикан ультра-коммунист партия! Я демэнд дипломатик иммунити энд… хотеть говорить виз Часовой! Сумрак!

Посейдон тяжко вздохнул динамиками шлема, будто его, всего такого трудягу, оторвали от перекура. Лениво поиграв гантом скорее напоказ, чем для дела, он направил перчатку на океан.

Сначала он заставил воду вокруг яхты покрыться резко густеющим туманом, а затем медленно, словно на гигантском питьевом фонтане, начал поднимать морскую гладь вместе с яхтой в радиусе двадцати метров. Поднять судёнышко на вершину десятиметрового водяного столба — и всё это ради того, чтобы просто покрасоваться перед девчонками⁈

Но надо отдать парню должное — эффект был достигнут. Бунтарский пыл виталиканцев мгновенно угас, сменившись всеобщей бледностью и тихим ужасом.

И в этот момент плывущее по лилово-оранжевому небу солнце заслонила наползающая тень. Все, как по команде, повернули головы навстречу показавшемуся вдалеке исполину.

— Это… птица? — предположил стоявший на коленях высокий парнишка с длинными волосами и невероятно противными редкими усиками. Рядом с ним, прижатое под пятой Айгуль, валялось его ружьё для подводной охоты.

— Это… самолёт? — вслед первому отозвался когда-то тучный, но изрядно оснувшийся за эти три недели диеты парень.

Приглядевшись, они увидели, как, рассекая воды, к ним приближалась рубка «Левиафана», на которой, словно Артур Грей из «Алых парусов», стоял…

— Нет… Это Сумрак! — восхищённо прошептала Саманта.

Подойдя к научной яхте, я наблюдал картину, достойную кисти Васи Ложкина. С одной стороны — браво стоящие студенты, за которыми с отеческой гордостью наблюдали Немо и Бурлак. Эти двое в последние недели вбивали в головы курсантов морские премудрости, и теперь их физиономии сияли удовлетворением.

Ребята уже сняли маски и гидрокостюмы. Крутые, как склоны Казбека, они явно переигрывали — хотели произвести впечатление на «красных пиратов», сидевших на палубе.

— Посейдона берём себе, — решительно заявил Шокальский.

— Тот, что яхту на фонтан поднял? — ухмыльнулся я.

— Мы уже не молоды, Мэлс, — тряхнул головой Бурлак. — У меня выслуга под сороковник, у Немо — шестой десяток. А Посейдон… Если ему подобрать симпатическую пару…

Тем временем внизу наши конвоиры переправляли виталиканских неокоммунистов.

— Что по остальным?

— Зенит — крутой нейробаллистик, но на «Левиафанe» ему тесно, — крякнул Бурлак. — Его талант раскрывается на больших дистанциях. Меньше километра — швах.

— Зениту в космос надо, — поддержал Шокальский. — На орбитальную станцию.

— Вы про Айгуль? — уточнил я. — И почему «он»?

Морские волки ответили суровыми взглядами.

— «Зенит» — потому что такой позывной! — нахмурился Шокальский.

— А «он» — потому что Зенит — главный наводчик! — припечатал Бурлак.

Спускаясь к народу, я увидел, как измотанные виталиканские подростки жадно уплетали сухпайки. Все, кроме одной — черноволосой девушки крупного сложения, сидевшей отдельно с лиловыми фингалами под глазами.

— А эта не голодная? — спросил я у студентов.

— Джоселин Меттлер, — представил её Кодекс. Стиляга с внешностью голливудского Кена был единственным, кто уже сменил «Тритон» на белоснежную рубашку.

— Да какая же она голодающая? — зло сплюнул Кенджи. — Gokiburi!

— А синяки откуда? — строго спросил я.

— Это я её! — гордо призналась Айгуль. — Эта атамдын кени… Из-за таких, как она, о нас, о вегетарианцах, плохо думают!!!

Сбивчивые объяснения раскрыли комичную историю: Этот пухлый популяризатор веганского движения тайком объедалась тушёнкой из заначки, читая спутникам лекции о вреде животной пищи. Когда Кодекс застал её за этим занятием, девушка пошла в атаку.

— У Кодекса рука на девушку не поднялась, — пояснила Айгуль. — А у меня нет предубеждений.

Джоселин действительно выглядела куда устраивающе своих тощих товарищей. Интересный день: оказал услугу виталиканскому маршалу, выловил кучку полумёртвых идеалистов и ни разу не искупался в океане.

— Немо, — громко скомандовал я. — Отмыть и переодеть гостей, через час — построение для награждения. Затем курс на виталиканский маяк! Пора возвращать «пиратов» домой.

Посреди бескрайнего океана, на стальном брюхе атомного левиафана, выстроилась в безупречную шеренгу четверка наших студентов в синих мундирах с золотыми нашивками — форму Бурлак, скорее всего, вытащил из своих легендарных запасов. И над всем этим импровизированным плацем гордо реял Андреевский флаг. Тот самый, но с одним дополнением — в центре перекрестия голубых полос располагался логотип Часовых.

— Чёрт возьми, а красиво! — не удержался я.

В стороне, расположившись на раскладных стульчиках, создавали массовку спасённые виталиканцы. Отмытые до скрипа и переодетые в серые, мешковатые комбинезоны с нашивкой «Левиафана», они больше походили на группу туристов, что, по сути, соответствовало действительности.

Особенно среди них выделялась предводительница — дочь виталиканского маршала Саманта Смит. Спросив и получив моё разрешение, она вела съёмку столь торжественного мероприятия. Шокальский, конечно, был против — мол, «Левиафан» сверхсекретный стратегический объект — но, узнав, что весь материал сможет просмотреть лично, успокоился.

Получив моё разрешение, Саманта воспользовалась им, что называется, на все сто. Её камера щёлкала со скоростью пистолета-пулемёта, а в небе над нами завис съемочный дрон с яхты. Пропаганду, ясное дело, никто не отменял. Мне же оставалось сделать сущие пустяки — проконтролировать, чтобы в руках виталиканской студентки эти снимки стали пропагандой Часовых!

Бурлак подозвал меня едва заметным движением головы и вручил четыре чёрных, бархатистых футляра.

— Распечатал на судовом принтере, — глядя на ребят не без гордости, буркнул он. — Платина, токмо на Акватории-7 — дефицитный товар. Пришлось кое-что из оборудования разобрать, но для ребят не жалко.

Я принял из рук запасливого старпома значки, а попутно в голове пронеслась мысль о том, насколько «Левиафан» огромен и технологичен. Да и, по большому счёту, он являлся плавучим аналогом нашей Башни.

Ну что ж, пора было приступать к награждению!

Передо мной стояли счастливые, довольные собой лица. Глаза горели. Посейдон едва сдерживал ухмылку, Зенит смотрел строго перед собой, вытянувшись в струнку, Кодекс и Самурай старались сохранить каменные лица, но, признаться, у них это плохо получалось.

Один за другим я вскрывал футляры. Внутри, на чёрном бархате, лежали серебряные значки — стилизованный часовой механизм, вписанный в орбитальное кольцо. Тот самый символ, что носили мы все.