Тут я заметил стайку детей у фактории. Худых, грязных и лохматых настолько, что было решительно невозможно разобрать их пол.

— И насколько удачно? — поддел я парня. — Архитектор, ты же сам мне жаловался, что рабочих рук не хватает!

— Да с наёмом аборигенов проблем особых нет, — отмахнулся он. — Но они же ни хрена русского языка не понимают! И что, прикажешь мне к каждому переводчика ставить? Уже человек двадцать втянулись, а толку от них: «Могу копать. Могу не копать».

Стоило мне потянуть дверь фактории на себя, как она мягко звякнула колокольчиком. Взгляды повернулись в нашу сторону, и в довольно просторном двухэтажном помещении воцарилась напряженная тишина.

За столом сидела Сорока, рядом с ней — одна из учениц, с тетрадкой и нахмуренными бровями сидящей возле откровенно тупящего студента. Рядом у входа — пара крепких ребят из отряда Атамана, поставленных для охраны.

А чуть подальше, сбившись в группы по несколько человек, аборигены. Явно из разных племён. Одни были закутаны в мех и шкуры, другие, наоборот, в цветастые домотканые одежды.

И лица всех присутствующих почти синхронно повернулись ко мне. Те, кто узнал, — с любопытством и улыбками. Остальные — напряжённо и изучающе.

На столе возле Сороки стояли контейнеры. Я полюбопытствовал и заглянул в один из них. Расфасованные по ящикам для обмена там лежали обработанные обсидиановые наконечники, связки просверленных раковин, куски необычайно яркой охры и пучки сушеных трав с резким запахом.

Кажется, своим появлением мы застали Сороку посреди торга, потому как, кивнув сначала Архитектору, а затем и мне, она быстро что-то щелкнула аборигенам на их гортанном языке, пододвинула к себе очередной контейнер и вернулась к переговорам.

— Организованно, — одобрительно кивнул я Архитектору, оглядывая просторное помещение фактории.

Стены из грубо отесанных бревен, мощные балки под потолком, земляной пол, утрамбованный до каменной твердости. Вдоль стен стояли стеллажи с нашими товарами: стальные ножи, топоры, мотки веревки, ткань, соль в мешочках, коробки спичек и прочие товары из разряда «Тысяча и одна мелочь».

— Много аборигенов рекрутировали через факторию?

— Человек двадцать, наверное, — ответил Архитектор, следя за Сорокой. — Они, может быть, ребята и полезные, но сам понимаешь — языковой барьер.

— А переводчики? Кроме Сороки?

— Четверо девушек у нее в подмастерьях. Еще двое парней из скаутов пытаются. Язык… сложный, — он поморщился. — А Сорока… у неё талант особенный.

Наблюдая за тем, как та ловко парирует реплики торговцев, а ее пальцы летали над планшетом, отмечая что-то, я подумал, что поторопился, записав её на отчисление. Сколько времени прошло с начала её занятий? Несколько дней? А она уже сейчас не только общается с аборигенами на их родном языке, а ещё и передаёт науку другим студентам! Девчонка рядом с ней внимательно ловила каждое слово и периодически морщись.

Тем временем тон переговоров Сороки с одним из аборигенов — высоким, тощим мужчиной в шкурах и лицом, изборожденным шрамами и морщинами, — резко изменился. Она заговорила быстрее, жестче, ее брови сдвинулись. Абориген отвечал резко, его голос, и без того хриплый, зазвучал громче, с металлическими нотками. Услышав уже откровенно угрожающий тон, навострили уши и остальные аборигены. Ребята из охраны тоже подтянулись, их руки ненавязчиво переместились на кобуры у пояса, однако взгляды все еще скользили ко мне, полные немого вопроса.

— Что происходит? — спросил я, не отрывая глаз от разгорячившегося аборигена.

Голос прозвучал ровно, но так, что Сорока мгновенно обернулась.

— Переводи. Дословно.

Сорока нервно сглотнула. Ее глаза метались от моего лица к лицу почти кричащего аборигена и обратно.

В них читались растерянность и страх — не за себя, а, казалось, а за весь хрупкий процесс, который вот-вот рухнет.

— Эй, Сорока, — лениво протянул один из охранников, здоровенный детина с нашивкой «Атас» на рукаве. — Он что, барагозит?

Сорока резко, почти отчаянно, замотала головой.

— Нет, Михал, не надо! Он… он просто…

Абориген не выдержал. Он ударил кулаком по столу так, что задрожали корзины с наконечниками. Его палец ткнул в сторону двери, потом в лицо Сороки. Он что-то выкрикивал, слюна брызгала изо рта.

Сорока сжалась, но не отступила. Она что-то быстро проговорила в ответ, ее голос дрожал, но был тверд. И вдруг ее палец резко указал… на меня. Все взгляды в фактории, включая безумный взор аборигена, скрестились на вашем покорном слуге.

— Он… — голос Сороки сорвался. Она сделала глубокий вдох. — Он пришел продать детей, Сумрак!

Она снова указала на дверь.

— Вот они. Там.

Я подошел к зарешеченному окну. За стеклом, прижавшись друг к другу, стояли пятеро детей. Разного возраста — от малыша лет четырех до девочки-подростка. Все худые, в меховых лохмотьях и волосами, которые явно никогда не видели шампуня.

Рабы? Добыча набега? Или… свои, но лишние рты? Мысль пронеслась молнией. В этом диком мире рабство — обыденность.

Сердце сжалось от холодной гадливости. А может, правда не могут прокормить? Зима, болезнь… Жестокий выбор между голодной смертью всех и продажей части. Но как проверить? Как отличить правду от лжи?

Я медленно отвернулся от окна. Мои глаза встретились со взглядом аборигена. В его темных, почти черных глазах горели ярость, нетерпение и… что-то еще.

Отчаяние? Расчет? Никакой вины или стыда — только первобытная решимость добиться своего.

— Спроси его, — мой голос был тих, но резал напряженную тишину как нож. — Как к нему попали эти дети. Кто они?

Сорока кивнула и перевела.

Абориген нахмурился, что-то пробурчал себе под нос. Потом выпрямился и, ткнув себя в грудь, произнес несколько слов.

— Он говорит… что это его дети. Дети его рода, — перевела Сорока. — Что он старший. Что… что прошлой зимой пришла… Он говорит о каких-то духах. Не знаю как правильно перевести, может, болезнь, может, ещё что-то. Много взрослых умерло, много детей осталось… Они не могут всех прокормить.

Слова «выбрать» повисли в воздухе тяжелым камнем. Аморально? Для нас — да. Но Сорока уже дала понять, что мораль у нас разная, и для аборигена понятия морали не существует.

Есть «выжить», «сильный», «слабый». Есть 'долг рода". А вся эта гуманитарная шелуха неизвестна аборигенам. Я же про себя подумал: «Это только пока неизвестна…»

Я закрыл глаза на мгновение. Картина была ясна: жестокая, но логичная стратегия выживания. Оставить их — значит, обречь на смерть. Купить… дать шанс. Но какой ценой? И не открываем ли мы ящик Пандоры?

Ещё раз взглянул на детей за стеклом.

Девочка-подросток помогла подняться младшему, который ещё неуверенно стоял на ногах.

— Договорись о цене, — сказал я Сороке, голос был лишен эмоций. — За всех. Спрашивай, чего он хочет. Ножи, топоры, ткань, соль. Всё, кроме оружия.

Сорока кивнула и вновь затараторила, сбивчиво, но настойчиво. Абориген слушал, его взгляд стал прищуренным, хищным. Он начал перечислять что-то, загибая пальцы. Сорока кивала, записывая на планшет.

Когда они, казалось, почти договорились, я сделал шаг вперед. Моя тень упала на стол между ними.

— А теперь переведи ему самое главное, — сказал я, глядя не на Сороку, а прямо в глаза аборигену. — Если завтра, послезавтра, когда угодно — кто-то еще придет продать детей, которых он украл из другого рода… — я наклонился чуть ближе, чтобы абориген видел каждую черту моего лица, каждую морщину холодной решимости. — Я повешу этих людей на собственных кишках на стенах фактории.

Сорока побледнела и зашептала, переводя. Ее голос дрожал, но слова звучали четко. Абориген замер. Ярость в его глазах сменилась сначала недоумением, потом — первобытным страхом.

Будто до этого он не узнавал меня. А сейчас, когда я подошёл к нему лицом к лицу, вдруг узнал. И тот, кого он видел перед собой, был для аборигена кем-то пострашнее, чем смерть.