Рябинин попросил позвать Антонину Степановну. Инна Валерьевна позвонила и пригласила коллегу. Вскоре в кабинет вошла высокая седая женщина в черном строгом платье. Она совсем не походила на конторскую советскую служащую, скорее на какую-то аристократку из романов Тургенева.

Я вступил в разговор, дал вводную нашего интереса и попросил рассказать ее об Иване Антоновиче Бельском. И тут же неожиданно для самого себя попросил Инну Валерьевну дать справку, что есть в ЗАГСе по гражданам и перечислил фамилии наших жертв. Меня интересовал период пятидесятых годов, второй волны убийств, и конца семидесятых, третьей волны. Этот запрос был похож на озарение, ниспосланное откуда-то свыше.

Инна Валерьевна тут же отправилась исполнять мое поручение с видом секретного агента КГБ на особо опасном задании. Я же вернулся к разговору с Антониной Степановной.

— Я не знаю, что вас конкретно интересует. Иван Антонович был человеком сложным, но порядочным. У него были очень высокие морально-нравственные критерии. Он и людей других ценил по этим критериям. Никому поблажек не давал. Своего отца он не знал. Маму боготворил. Отец их рано бросил, вероятно, это повлияло на его оценку мира. Но я не понимаю, почему вас это так интересует. Он давно умер.

Антонина Степановна нервно поглаживала руки, время от времени похрустывая пальцами. Было видно, что она нервничает.

— Понимаете, признаемся честно, ваш бывший начальник у нас проходит как отец одного из фигуранта нашего дела. О деле мы не можем ничего сказать. Сами понимаете, семейная тайна, — решил я играть в открытую.

— Вы про Ванечку нашего? Что он натворил то? — испугалась женщина.

— Я же сказал, что не могу говорить об этом. Тайна следствия.

— Да, да, я понимаю. Иван Антонович был требователен ко всем. В том числе и к сыну. Жена от него ушла. Бросила с ребенком. Такое редко бывает. Особенно в нашей советской действительности. Женщины если и уходят, то обычно ребенка забирают с собой. И суд становится на их сторону. Но тут Леночка просто ушла. Она у нас раньше работала. Но потом… Иван Антонович довел ее. Понимаете его требовательность была очень катастрофической. Дома он был настоящим диктатором. Тут не так посмотрела, тут не то сказала. Вот она и не выдержала. А Ванечка, сынишка их, рос нервным. Ему тоже доставалось. В школе он хорошо учился, но слыл хулиганом. По прилежанию хорошо, по поведению в лучшем случае удовлетворительно. Видно компенсировалась строгость в доме, свободой поведения в школе. Ничего не помогало. Иван Антонович и порол его и воспитывал, как мог словом. Но Ванечка продолжал хулиганить, но не страшно, а по-глупому как-то. То учителя немецкого языка во время переменки шкафом в классе запрет. Представляете взял и дотащил шкаф из коридора до двери и заклинил ее. То кошку с улицы в школу притащит, да на уроке выпустит. Иван Антонович часто приводил сына на работу.

Про жизненные перипетии Ивана Бельского-старшего мы услышали много всего. Также и о его сыне Иване Бельском-младшем. Картины вырисовывалась четкая — наш это кадр. Психологический портрет достоверный. Он конечно не являлся доказательством, но играл большую роль в сборе доказательной базы. Чтобы поймать преступника, надо понять его психологию.

Вернулась Инна Валерьевна и принесла нам несколько машинописных листков. Беглый просмотр их показал, что у меня на руках огненный материал, с которым можно было жарить Садовника. У меня на руках была доказанная связь Садовников со всеми жертвами. В то или иное время они проходили через ЗАГС. С этим материалом можно было уже закрывать Бельского-младшего.

Оставалось дело за малым найти его. Но нам и искать его не пришлось…

— А где проживал Бельский-старший? — спросил я у Рябинина, когда мы вышли из ЗАГСа.

Мы сели в машину. Рябинин достал папку с документами, нашел нужный листок и зачитал:

— Улица Робеспьера, дом двенадцать.

— Это рядом?

— Неподалеку от 12 панифиловцев, — ответил Рябинин.

Не знаю, что это было, но мне вдруг отчетливо стало понятно, что мы должны наведаться в место проживания второго Садовника. Бельский-старший давно умер, и я не знаю, что я ожидал увидеть на адресе, но чувствовал, что мы должны проверить все концы.

— Кто сейчас в этом доме живет? — спросил я.

— А никто, — сказал Рябинин, сверившись с бумагами. — Дом числится за племянницей Бельского-старшего, Инной Сорокиной, но она там не живет. Только прописана. Где живет, я не знаю. Тут не указано. Можно установить. Раньше там и Бельский-младший был прописан, но после отъезда в Ленинград, он выписался.

— Сорокина нас не интересует. Я думаю, надо заехать на адрес. Осмотреться на месте.

— А чего там осматривать? Столько лет прошло, — спросил Рябинин.

— Может что осталось от Бельского старшего. Все таки дом им принадлежал все это время. Есть шанс найти что-то с тех времен.

— У нас нет ордера на обыск? — обоснованно заметил Рябинин.

— А мы не официально. Так сказать в порядке гражданской инициативы. Если будет что интересное, то и ордер получим. Оснований у нас для этого вполне достаточно. Сейчас время терять не хочется.

— Тогда поехали, — согласился Рябинин.

Когда я сказал, что дом числится за Бельскими, я говорил про жилплощадь, но никак не ожидал увидеть отдельно стоящий двухэтажный бревенчатый дом с голубыми наличниками и шиферной крышей с желтым флюгером петухом. Маленькие провинциальные городки славны сочетанием несочетаемого — многоэтажными современными новостройками и старенькими дореволюционными частными домами с небольшим участком, где порой может кукарекать петух по утрам и мычать корова, желающая утренней дойки.

Машину мы оставили за несколько домов, чтобы не привлекать внимания. Не знаю, почему я так сделал. Мне показалось, что если нам предстоит неофициальное исследование территории, то лучше это делать тайно, чтобы соседи не писали потом в заявлениях в милицию о подозрительной «Волге» всю дорогу крутившейся неподалеку.

Я запер машину, и мы направились к дому. Людей на улице видно не было, кроме продавщицы наливайщицы возле желтой бочки с квасом далеко впереди на перекрестке. Время от времени по улице проезжали машины, но почему-то создавалось впечатление, что на этой улице никто не живет. Дома стоят заброшенные, безжизненные. Но это обманчивое впечатление. Скоро люди потянутся с работы домой, и улица оживет. В окнах домов загорится свет, закипит вечерняя будничная жизнь.

Дом одной стеной выходил на улицу, другая его часть пряталась за зеленым дощатым забором с металлической калиткой, на которой висел номер дома. Калитка была заперта. Мы осмотрели забор и окна. Дом выглядел безжизненным, как и ожидалось, а забор целым. Возник сразу вопрос, как проникнуть на придомовую территорию. Не через забор же перелезать в самом деле. Даже при внешней безлюдности улицы, обязательно найдется хотя бы один бдительный гражданин, который сообщит в милицию о двух подозрительных личностях, лезущих в чужой дом через забор. А мы не хотели привлекать постороннее внимание.

Вопрос решил Рябинин. Он нашел слабое место в заборе, где доска от времени расшаталась. Я прикрывал его, пока он создавал нам проход. Наконец доска поддалась, он аккуратно отодвинул ее и первым проник на территорию дома. Я следом за ним, и закрыл за собой отверстие доской.

Мы осторожно подошли к дому. Я поднялся на крыльцо. Рябинин остался на дорожке. Осмотр входной двери показал, что ей недавно пользовались. Мало этого, входная дверь была открыта. Получается, что заброшенный дом не был уж таким заброшенным. Я ничего не понимал. Может племянница Бельского вернулась, иди здесь было не принято запирать двери. Я на всякий случай достал пистолет из плечевой кобуры. Рябинин увидел это и тоже достал оружие. Весь собрался, насторожился, словно цепной пес, почувствовавший опасность. Он поднялся на крыльцо и занял позицию по правую сторону от двери, в то время как я встал слева.