Бельский работал в Ямских банях, построенных еще в середине девятнадцатого века. Они располагались на улице Достоевского дом девять. Улицу же назвали в честь одного из завсегдатаев этих бань Федора Михайловича. В свое время здесь любили принимать банные процедуры композитор Мусоргский, поэты Александр Блок и Николай Гумилев. Даже вождь мирового пролетариата Владимир Ильич Ленин ценил искусство местных банщиков.

Погружаться в мир пара и веников даже ради расследования не входило в мои планы. Но и представляться милиционером в разговоре с Бельским я почему-то не хотел. Почему-то казалось, что это помешает доверительному общению. Пока не ясно имеет ли он какое-то отношение к нашим убийствам. По дороге к рабочему месту Ивана Ивановича родилась рабочая легенда. Я решил представиться журналистом-историком, который собирает материалы по мистическо-философским дореволюционным обществам.

— Все знают Блаватскую, Рериха, но мало кто слышал про Общество Духовных Садовников. На мой взгляд это очень увлекательная тема, достойная отдельного исследования, — с этих слов начал я наше общение.

Иван Иванович Бельский оказался молодым человеком невысокого роста щуплого телосложения. Светловолосый, с тонкими, где-то хрупкими чертами лица, что в нем выдавало аристократическую кровь, так не вяжущуюся с профессией банщика. Особой приметой был шрам на щеке, словно ее порвали, а она потом неаккуратно заросла. Его позвали сразу, нисколько не удивившись моей просьбе. Вероятно, предположили, что я собираюсь договориться об услугах банщика. Перед поездкой я навел справки, хотя в столь короткое время — это было трудно сделать. Не то что в моем мире, где по любому запросу через доли секунды можно было получить исчерпывающую информационную справку. Я в который раз пожалел, что у меня нет в СССР тех технических возможностей, что были у каждого гражданина Бресладской Империи. Но и то что мне удалось узнать, свидетельствовало о том, что Бельский профессионал своего дела и его услуги пользуются стабильным спросом среди клиентов. Он парил как представителей творческой интеллигенции, так и видных партийных работников.

— А я какое отношение имею к этим обществам? — как показалось искренне удивился Бельский.

Мне удалось выбить банщика из зоны комфорта. Теперь надо было раскручивать его, пока он не взял себя в руки. Правда как оказалось, зря я надеялся на столь легкий сценарий событий.

— Ну как же, ваш прадедушка профессор Дмитрий Садовников, весьма выдающаяся личность. Он один из основателей Сообщества Садовников. Мне об этом профессор Тредиаковский рассказывал. Мой научный консультант.

— Я не был знаком с прадедушкой. Он умер до моего рождения.

Бельский преобразился. От былого удивления не осталось и следа. Передо мной сидел не распаренный банщик, а опытный закаленный в интеллектуальных словопрениях боец. Если вначале он и растерялся, не ожидая вопроса про Садовников, то теперь был готов к любым вопросам. Я засомневался, что он мне что-то расскажет, даже если знает.

— Ну может бабушка ваша рассказывала Елизавета. Она своего отца должна была помнить, — попытался я аккуратно подтолкнуть его к откровенности.

Но вот только на душевный разговор он явно не был настроен.

— Бабушку я тоже плохо помню. Да и рассказывать особо нечего было. Если мой прадед и был в каком-то тайном обществе, то было это давно, и он не любил об этом распространяться. В нашей семье не очень любили старорежимное время вспоминать. Понятное дело, что и до революции люди жили. А вот как жили сейчас уже это не важно. Наша семья уже за все расплатилась, если даже и имела какие-то долги перед советской властью.

— Насколько я знаю, ваша семья никаких долгов перед советской властью и не имела. Ваш отец даже служил в госорганах. Если мне не изменяет память НКВД.

Чувствовал я, что он что-то знает о Садовниках. Только почему-то ничего не хочет рассказывать. Обычный человек как себя поведет, когда к нему придет журналист-историк и будет расспрашивать об истории семьи? Вероятно будет польщен и станет рассказывать взахлеб, перемешивая нужные факты с большим количеством словесного мусора и ничего не значащих историй из жизни представителей своей семьи. Многие хотят верить в свою значимость и значимость своих предков. И по факту все имеют значение. Но этот человек отгородился от меня как социалистическая Германия от капиталистической Берлинской стеной. И я не понимал почему.

— Мой отец работал в ЗАГСе. Занимался документооборотом. Раньше это называлось делопроизводитель. Ничего особо интересного. На мой взгляд скучная работа.

— Другое дело банщик? — спросил я с улыбкой.

Этот вопрос кажется даже обидел его немного.

— Банщик очень интересная работа. Нам скучать не приходится. Ведь мы не только пар поддаем, да вениками машем. Нам надо с людьми разговаривать. Душевный разговор поддерживать. А люди разные и у всех свои проблемы, свои заботы. Они приходят сюда не только попариться, но и по душам поговорить. Выговориться. А нам всех слушай. К каждому подход свой найди.

Похоже Бельский и правда любил свою работу. Говорил он о ней с жаром. Я же подумал, что работа его схожа по социальной значимости с работой бармена на нашей космобазе. После тяжелого штурма ребята возвращались на взводе, а за душевным разговором с изрядной порцией горячительного расслаблялись и могли легче вернуться к временной мирной жизни. Не думал, что такую же функцию могут банщики выполнять.

— Понимаю. Сам люблю баньку. А ваш папа рассказывал вам что-либо про прадедушку?

— Мой папа не был особо разговорчивым, — отрезал Бельский.

— А о Садовниках что-либо говорил? — пытался я хоть как-то его расшевелить, но все бесполезно.

— Я же сказал, не разговорчивый он был. Знаете, что у меня работа. Я тут не могу вечно с вами сидеть лясы точить. Хотите поговорить по душам, записывайтесь ко мне. Попарю и расскажу, что смогу вспомнить. У администратора узнайте, когда у меня свободное окно. А пока извините. Мне пора.

Бельский поднялся и вышел. Я остался сидеть в комнате, анализируя полученную информацию. Правда никакой информации у меня не было, кроме того, что потомок Дмитрия Садовникова не хочет наотрез разговаривать о своем предке.

Оставалось надеяться, что моя командировка во Мглов будет более результативной.

Я покинул Ямские бани и направился к автомобилю. Меня не покидало ощущение, что к моей спине прилип чей-то внимательный и опасный взгляд.

Утро выдалось холодным и промозглым. Что за планета такая, где летом приходится одеваться в теплые вещи и следить за тем, чтобы не промокли ноги, потому что в противном случае неприятная простуда обеспечена. Я пока еще не простужался, но Тень настойчиво рекомендовал не терять бдительности.

Я выехал в Мглов рано утром. Толком не выспался. Накануне мы с Мариной ходили на концерт, который заполнился харизмой и бешенной энергией исполнителя. После концерта мы с Мариной гуляли по городским улочкам и разговаривали о разном, о чем только могут разговаривать молодые люди, явно симпатизирующие друг другу. И это запало в душу куда больше, чем выступление барда. Я тогда не знал, что ему осталось жить чуть меньше года. Одна тема в разговоре меня странно удивила. Каким-то образом разговор зашел о Луначарском. Марина рассказала, что в пионерском возрасте очень сильно увлекалась образами ленинских соратников и из всех пламенных ленинцев ей нравился Анатолий Васильевич Луначарский. В годы Гражданской войны, когда в стране царила разруха и голод, он выискивал средства для поддержки культуры, открывал театры, поддерживал поэтов и писателей. Когда его соратники требовали сбросить царских писателей и поэтов с парохода современности, которые берут современного человека в плен буржуазных ценностей, Луначарский защищал их, говоря что это корни советского народа, что это образование и культура прошлого. Ленин прозвал за это Луначарского Васильичем Блаженным.