Геллерт вдруг улыбнулся – тонкой довольной улыбкой сытого ящера. Ветвистый шрам на его голове покраснел.

– Замечательно, – одобрил он. – Действуйте.

Стоун посмотрел на него так, словно Геллерт ни при каких обстоятельствах не смел ему приказывать, но ничего не сказал. Просто кивнул и направился к дверям ректората, и с каждым шагом его походка становилась увереннее и легче.

Серафина направилась за ним, бросив напоследок тяжелый неприязненный взгляд.

Берн решил, что не стоит откладывать поездку в поселок, и велел Эльзе собираться. Она выбрала нежно-голубое платье и достала из шкафа осеннее пальто – день был солнечным и ясным, но все-таки прохладным – и, надев его и застегнув пуговицы, вдруг подумала: “Я отправляюсь на свидание”.

Лионель лежал в могиле, но это не означало, что Эльза должна лечь с ним рядом. Жизнь продолжалась, и они с Берном имели право отметить избавление от проклятия.

Эльза посмотрела на правую руку – кожа была чистой, без следа тьмы. Пальцы слегка ныли.

“Я отправляюсь на свидание, – еще раз сказала себе Эльза. – Вот и замечательно”.

Берн ждал ее у дверей в общежитие и, увидев Эльзу, улыбнулся – его лицо словно осветилось изнутри маленьким солнцем. Эльза и подумать не могла, что он умеет улыбаться вот так, спокойно и светло.

– Я готова! – весело сообщила она. – Едем?

Берн коротко поклонился.

– Экипаж готов, – ответил он, – и ждет с нетерпением.

Взяв его под руку, Эльза вдруг ощутила себя заключенной, которая выходит на свободу. Желудь путеводника вывел их из академии, к сияющему солнцу и синему небу, и некоторое время Эльза могла только стоять у экипажа и дышать.

Свободна. Она была свободна, она могла выйти из замка и куда-то отправиться – пусть и в крошечный поселок. Берн сунул руку во внутренний карман пальто и протянул маленький конверт – Эльза вопросительно посмотрела на него, ощутив мгновенное неудобство, и спросила:

– Что там?

После известия о казни Лионеля ей не хотелось получать писем. Не хотелось знать о прошлом, которое осталось за спиной. Берн ободряюще улыбнулся.

– Ничего страшного. Это твое ежегодное содержание.

Тысяча крон. Эльза понятия не имела, что можно на них купить. Она не привыкла считать деньги и не слишком-то умела с ними обращаться. Все, что нужно, ей сперва покупали родители, а потом муж, а она лишь показывала, что именно нужно приобрести. И вот теперь надо позаботиться о себе так, чтобы этих денег, не таких уж и великих, ей хватило на целый год, до нового бабьего лета.

Берн правильно понял ее заминку – осторожно вложил конверт в ладонь Эльзы и сказал:

– Прибереги это пока. Мало ли что понадобится зимой? Академия, конечно, о нас заботится и обеспечивает, но вдруг?

Эльза кивнула. Не открывая, сложила конверт, убрала в карман пальто и спросила:

– Помнишь, на вокзале ты представился как доктор? Каких наук?

– Философии, – ответил Берн и протянул руку, помогая Эльзе устроиться на скамейке экипажа. – Специализация в истории магии. Моя диссертация была о теории и практике лакунарной магии в утраченных текстах. В основном, работал с парадоксом пустоты, это собственная магическая энергия информационного вакуума в утраченном тексте… и это совсем неинтересно.

Он сел напротив, и экипаж бодро покатил по дороге в сторону рыжих крыш поселка.

– Почему же? Я ничего о тебе не знаю, – сказала Эльза, глядя по сторонам. За эти дни клены наполнились алым, ни единого зеленого листочка в них не было. – И это интересно.

Берн понимающе улыбнулся.

– Интересно было, когда я ловил лакуны утраты, это тени заклинаний на месте сожженных страниц. Стоун тогда отправил меня в монастырь Куаран, он почти полностью сгорел, и я три месяца лазал по развалинам с монахами, доставал книжные останки. Если поймать тени заклинаний, то можно восстановить книгу, – сказал он и признался: – Тогда я чувствовал себя по-настоящему полезным.

– Ректор Стоун был твоим научным руководителем? – поинтересовалась Эльза.

– Да. У Виктории тоже. Смотри, проведешь пару лет в академии и тоже защитишь диссертацию. Как относишься к науке?

Так они ехали к поселку и говорили о каких-то пустяках: потом Эльза даже не вспомнила, о чем именно. Но от этой дороги, от спокойного разговора и свежего ветра ей вдруг стало так легко на сердце, что она вдруг сказала себе: “Я счастлива. Здесь и сейчас счастлива”. Берн рассказывал о диссертации, путешествии на остров Данунта, и Эльза видела, что он счастлив тоже.

Они были, как крылатые семена клена – ветер подхватит, закружит и унесет далеко-далеко, за холмы, за синие реки.

Ресторанчик поселка Гиладан располагался в двухэтажном доме и выглядел почти изящно с его аккуратными деревянными столами, бело-голубыми занавесками и легкими скамейками. На каждом столе стоял букетик простеньких цветов, а меню было написано каллиграфическим почерком на белоснежном листе бумаги. Усадив Эльзу за стол у окна, Берн устроился напротив, посмотрел по сторонам и сказал:

– Когда приедут студенты, здесь будет намного больше народа. Ребята обожают здешнюю свинину с овощами в горшочках.

– И преподаватели заезжают, и всегда остаются довольны, – с важным видом сообщил официант, высокий парень в белоснежной рубашке и фартуке кирпичного цвета. – Мы готовим особое осеннее меню, тыквенный суп уже сейчас можно попробовать. Вкуснятина – просто ум отъешь.

Эльза отрицательно качнула головой. Тыква была прекрасна на вид, но не на вкус, и тыквенный пирог, который обожали родители и Лионель, неизменно навевал на нее тоску. Берн выбрал для себя горшочек со свининой и картофелем, а для Эльзы свиной стейк, зажаренный на открытом огне, и официант принял заказ и осведомился.

– Кстати, доктор Скалпин, вы же потом в академию? Вашему Джемсу тут посылка пришла, он заказывал в Роттенбурге какие-то инструменты. Захва́тите с собой?

***

– Слушай, это же было настоящее свидание!

Виктория не слишком переживала по поводу возвращения Павича в портрет – или же старательно делала вид, не желая делиться своими настоящими чувствами. Джемс убрал комнату так, что и пылинки не осталось, Эльза принесла пирог и чай из столовой, и они уселись отметить свою победу. Виктория выслушала рассказ о поездке в ресторанчик Гиладана и добавила:

– Точно, свидание. Как тебе?

Эльза даже задумалась, прислушиваясь к себе. Вечер за окном тонул в густых зеленых сумерках, солнце уходило за горизонт, и в небе проступали первые звезды, крупные и колючие. А в экипаже Берн сидел уже не напротив, а рядом, и Эльзе очень хотелось положить голову ему на плечо.

Она сказала себе, что это точно будет лишним, но желание никуда не делось.

– Я не ожидала, что все случится так быстро, – призналась Эльза, раздумывая, стоит ли посвящать Викторию во все детали ее рухнувшей семейной жизни, и решила, что пока не нужно. – Ты сама видела то письмо, и все, что до него было… – она вздохнула, отпила чая и добавила: – Напрочь отбивает интерес к любым отношениям. Но знаешь, я смотрю на Берна и мне хочется просто быть рядом с ним. Говорить о чем-то, неважно даже, о чем.

Виктория понимающе улыбнулась. Покачала головой.

– Со мной было то же самое, когда я втюрилась в Эзру Макбрана. Не было чего-то сногсшибательного, что ты себя не помнишь. Но я на него смотрела и хотела просто дышать с ним одним воздухом.

Она задумчиво ковырнула вилкой пирог с вишней и шоколадом и вздохнула.

– А потом он сказал, что я не в его вкусе. Старина Берн никогда такого не скажет, он для этого слишком хорошо воспитан.

– Что он скажет Серафине, вот интересно, – сказала Эльза. Виктория пожала плечами.

– Все видели тебя в перчатках. Все поняли и сделали выводы. Так что либо она отлипнет от него сама, либо жди неприятностей.

Когда-то Эльза читала в газете о войне балерин: Шинейд Сноу, прима Королевского театра, тяжело ранила ногу – соперница, Беверин Резерфорд, насыпала стекла ей в пуанты. Сноу действовала тоньше: распустила слух, что Резерфорд была содержанкой одного из крупнейших промышленников страны, который бросил ее, как только та забеременела.