Дико! Дико, недопустимо и невероятно правильно. Наверно, именно так и можно разобраться с тем, что тебя мучит.

– Ты сам придумал такой способ? – спросила Эльза, все-таки взяв вилку и нож. Берн пожал плечами.

– Слышал однажды на Гвайнских островах. Там страх символизировала рыба зуань – ее надо было собственноручно поймать, приготовить на углях и съесть. Но я подумал, что мясо предпочтительнее.

– Согласна, – кивнула Эльза и отправила в рот первый кусочек.

***

– Для салатов лучше красный лук. Он сладковатый.

Эльзе вдруг сделалось невероятно смешно и легко. Они с Берном сидели так, словно знали друг друга тысячу лет, и Эльза готова была поклясться: ни с кем и никогда ей не будет настолько спокойно. От Берна веяло уверенностью и силой – он будто бы встал между Эльзой и всеми проблемами и бедами мира, и она вдруг поняла: в браке с Лионелем у нее не было такого чувства.

– А ты знаешь, что светским леди запрещено говорить про лук? – с улыбкой спросила Эльза. Берн поднял бровь.

– Надо же! О чем еще нельзя?

– О беременности, блохах, огурцах, куриных ножках и младенцах, – ответила Эльза, и правила, которым она следовала всю жизнь, вдруг показались глупыми и пустыми, словно их изобрели какие-то дикари, которые хотели загнать ее в клетку, чтобы она сидела там, словно изысканная тропическая птица.

– Удивительно, что ты училась в колледже, – сказал Берн. – Вы ведь изучали способы борьбы с порчей? Часть заклинаний как раз строится на блохах.

– Ускачи, как блоха, тьма костоломная, улети, лихорадка, как дикая птица, – процитировала Эльза часть старого заклинания, которое когда-то учила наизусть. – Матушка услышала, как я готовлюсь к зачету, и сказала, что теперь меня никто не возьмет замуж.

Берн едва заметно нахмурился. Получил ли он такое же письмо, как Эльза, узнал ли о казни генерала Гвиари?

– Но взяли же.

– Да. Это был мой первый выход в свет как барышни на выданье. Лионель танцевал только со мной. Сказал, что генерал может позволить себе нарушить любые правила.

И они кружились по паркету в вихре духов, музыки и венра, танца, который когда-то считали непристойным, потому что рука кавалера лежит на талии дамы. А Эльзу так захватил водоворот счастья, искрящегося восторга и сбывшегося чуда, что она потом и думать не могла ни о ком другом.

В ее мыслях и сердце был только Лионель. Все остальное отступило и поблекло перед очарованием ее первого бала и первого чувства, такого сильного, что она не могла дать ему названия.

– Ты тоже можешь нарушать правила, – Берн видел, что Эльза думает о другом, но его голос прозвучал спокойно и ровно. – И говорить со мной о луке и огурцах, да о чем только пожелаешь. Мне нравится тебя слушать.

– Как птичку в клетке?

– Нет. Как хорошую, добрую и очень умную девушку, – в голосе Берна не было ни капли лести. – Я впустил ее в свое сердце, и теперь она там живет.

Эльза машинально дотронулась до правой руки, где было пятно проклятия.

– А эта веревка с петлей, которую ты бросил… Что это за чары?

Берн усмехнулся.

– Они называются Сердечное спасение. И появляются спонтанно, когда дорогой тебе человек в беде. Я увидел, как ты полетела в тот провал – и петля рванула за тобой.

Эльза поежилась. Посмотрела на Берна с благодарностью.

– Столько крови было…

Берн прикоснулся к груди.

– Честно говоря, я не заметил. Просто думал, как тебя удержать. Потому что если бы с тобой что-то случилось, мне бы тогда тоже упасть в ту пропасть.

Эльза сжала его руку – тяжелую, сильную. Под кожей словно огонь плыл, и против воли Эльза представила, как эта рука может скользить по ее телу.

От этой мысли бросило в жар. Кажется, даже волосы в прическе шевельнулись. Ей должно быть стыдно, очень стыдно думать о подобных вещах – но стыда не было. Чувство, которое проникло в душу Эльзы, когда Берн вытаскивал ее из пропасти на петле из сил собственной души, было чистым и светлым.

– Мы с тобой спасли друг друга, – сказала Эльза. – Знаешь, раньше я горевала от того, что меня отправили в Гиладан. Как будто похоронили заживо. А теперь мне кажется, что это было правильно. Что я и должна была однажды оказаться здесь. И…

Она не договорила – потому что Берн поцеловал ее, неожиданно и горячо, как человек, который имел все права на этот поцелуй, и Эльза откликнулась на него так, словно умирала от жажды и наконец-то добралась до воды. Берн обнял ее, крепче прижимая к себе, и Эльзе казалось, что все кругом рушится и падает в бездну, усеянную каплями камней Живы – и во всем мире остаются только они с Берном, вдвоем.

Ей сделалось страшно и весело. Она сжала лацканы его сюртука, а ладони Берна лежали на ее спине, и теперь Эльза чувствовала его огонь и горела сама.

И ей хотелось гореть. Теперь, рядом с Берном, ловя гулкое биение его сердца, Эльза наконец-то чувствовала себя живой. Не постылой женой, застреленной мужем, не ссыльной, которую выбросили на задворки королевства – она стала человеком, который теперь мог сам определять свою судьбу.

Это было властное опаляющее ощущение. Когда они наконец-то смогли оторваться друг от друга, то Берн обнял Эльзу так, что ее голова легла ему на плечо, и сказал:

– Именно это я и загадал на прошлый новый год.

– Мечты должны сбываться, правда? – спросила Эльза, и сердце в груди колотилось так тревожно и горячо, что хотелось кричать, петь и бежать куда-то.

– Должны, конечно, – согласился Берн и поцеловал ее снова.

– И что ж вы, прихворнули?

Утром, выйдя из общежития в Сердце академии, Эльза первым делом увидела Джемса и Геллерта. Джемс тащил сразу четыре стула, а следователь выглядел бледным и осунувшимся.

Только сейчас Эльза неожиданно осознала, что в мире есть и какие-то другие люди, кроме них с Берном – а за вечер и ночь, проведенную без сна, она выбросила из головы всё и всех. На губах словно остался огненный отпечаток поцелуев – когда Эльза дотрагивалась до них, то улыбалась смущенно и робко, словно до этого никто ее не целовал.

Началась новая жизнь, по-настоящему началась.

– Наверно, съел что-то не то, – признался Геллерт. – Съезжу в Роттенбург, зайду в клинику.

– Это правильно, – одобрил Джемс. – Доктора там от Бога. Вот однажды меня на тренировке приложило до сотрясения мозга. А там умельцы мигом голову на место поставили! Магию не распечатали, конечно, ну да я и без нее приспособился.

– Кто же лечил? – поинтересовался Геллерт. – Я, честно говоря, сомневаюсь, что в этих краях есть нормальные доктора.

– Ну вот это вы совсем зря, – покачал головой Джемс. – Есть! Вы к доктору Лотти загляните, он по общей практике. Ландри меня тогда повез в Роттенбург и сразу к нему. Там потом и хирург был, и все очень толковые. Езжайте, не пожалеете. О, привет!

Эльза улыбнулась, кивнула на приветствие, и вдруг заметила в глазах следователя живой язвительный блеск – мелькнули искры и погасли, и Эльза удивленно сказала себе: “Да с ним все в порядке, он притворяется!”

– Доброе утро, – сказала она. – Вы заболели?

– Никогда не доверял рыбе, а тут ее часто подают, – смущенно признался Геллерт. – Теперь вот собрался к врачу. К вечеру, надеюсь, вернусь.

А что, если это снова Иллюзионист? Как-то раздобыл чары, которые были в погибшей Книге червей, и обрушил заклинания на Геллерта? Эльза представила следователя, который корчится на земле в луже крови, прижимая руки к животу, и картина оказалась такой живой и яркой, что про спине мазнуло холодом.

– Берегите себя, – с искренним теплом сказала Эльза, и Геллерт кивнул.

– Постараюсь! Проверю местных эскулапов.

Он направился к выходу из Сердца академии, подбрасывая на ладони желудь путеводника, и Джемс покосился на Эльзу и спросил:

– А эксолапы это кто?

– Так называют врачей, – ответила Эльза, и Джемс вздохнул.