Похоже, он никогда не видел ничего подобного. Письмо из личной канцелярии его величества! Оценив замешательство Эльзы, Виктория взяла из рук Джемса письмо и недрогнувшей рукой выставила упирающегося парня из комнаты. Потом аккуратно положила письмо на стол и негромко сказала:

– Цветок, я не знаю твоих дел. Но если тебе страшно, давай просто сожжем его, не открывая.

– Нет-нет, – Эльза провела пальцами по лицу, сбрасывая оцепенение, и открыла конверт. Вынула лист гербовой бумаги с доброй дюжиной подписей и печатей. Прочла:

“Госпожа Гвиари,

Королевская Канцелярия уполномочена уведомить Вас в данном письме о том, что приговор, вынесенный Верховным Судом Алавии в отношении Вашего супруга, Лионеля Гвиари, был приведен в исполнение.

Ваш супруг был признан виновным в государственной измене высшей степени, выразившейся в умышленном посягательстве на особу Его Величества Короля Александра и в организации заговора с целью насильственного свержения установленной власти.

В соответствии с законом и по приговору суда, казнь через повешение была совершена сего дня.

Настоящим Вам сообщается, что тело будет предано земле в безымянной могиле на кладбище для осужденных преступников, в соответствии с установленной для таких случаев процедурой.

Любые последующие запросы, касающиеся данного дела, должны быть направлены в Канцелярию в установленном порядке.

С глубоким сожалением об обстоятельствах, приведших к необходимости данного уведомления…”

Эльза качнулась, сминая в руке письмо, но все-таки удержалась на ногах. Дождь за окном казался бесконечным, человека, который убил ее, больше не было, но Господи, почему же так тяжело дышать, словно кто-то наступил на грудь…

Или это могильная тяжесть того, кто когда-то клялся быть с ней в горе и радости и не сдержал своей клятвы?

– Давай работать, – едва слышно сказала Эльза. – Пожалуйста.

***

До обеда они с Викторией бомбардировали лоскут проклятия вспышками света сразу из пяти артефактов – проклятие дрожало, съеживалось и расправлялось, стоило прекратить обстрел. Виктория выглядела озадаченной.

– Как говорила моя бабушка, к чужому берегу гуси и галки, а к нашему пинки и палки, – вздохнула она. – Как старина Берн умудрился вляпаться в такую матерую заразу? Я думала, что эта цепь артефактов справится, но выходит, надо ее усилить. Или вообще…

Она сбросила туфли, забралась на стол и принялась что-то выкручивать из механизма, который держал в лапах пластинки артефактов. Эльза наблюдала за ее работой, а в душе стояла глухая тоска.

Тут сказать бы “Поделом тебе, сволочь!” Тут бы радоваться – человек, который предал и убил Эльзу, мертв и будет закопан, как собака, на пустыре – а она жива, и у нее прекрасная жизнь! Но что-то мешало – наверно, воспоминание о том, как на новый год Лионель принес ей жемчужную парюру и сказал, что она называется “Узелки любви”. Причудливый орнамент и правда был похож на узелки, а крупные покачивающиеся жемчужины были как сердца.

Парюра теперь обращена в доход королевства. Ушла в сокровищницу – какая-нибудь принцесса наденет ее на свадьбу. Эльза грустила не о подарке мужа, а о той светлой нежности, которая его окружала. О семейном тепле, жизни, которую она потеряла – и эта грусть была неутолима.

– Послушай, Цветочек, – сказала Виктория с искренним теплом. Цепь артефактов распалась – изобретательница подхватила ее, не позволяя упасть, и продолжала: – Если хочешь, мы можем обо всем поговорить, когда тебе только пожелается. Я всегда тут, рядом. А если не хочешь или не можешь, то тебе надо съесть пирожное из творожного суфле с шоколадом.

– Почему именно его? – спросила Эльза. Спрыгнув со стола, Виктория вынула коробку с артефактами и принялась перебирать серебряные пластинки.

– У нас в Анкорских штатах их всегда едят, когда на душе тоскливо, – ответила Виктория. – Главное добавить побольше шоколадного сиропа! Его казнили, да?

Эльза удивленно посмотрела на изобретательницу.

– Как ты догадалась?

Виктория вздохнула.

– Женщина сидит с таким лицом, как у тебя, в двух случаях. Либо ее бросили, либо кто-то умер. Про “бросили” и “умер” не пишут из королевской канцелярии. Будь ты птицей высокого полета при солидной родне, не кисла бы сейчас на северах. Значит, это все намного серьезнее. Твой отец или жених?

Кажется, дождь начал стихать – капли уже не колотили по стеклу с таким остервенением, как раньше. Небо вдалеке прояснилось, серая вата туч стала там не такой густой. Идущая осень оплакала всех, кого хотела, и отирала слезы.

– Мой муж, – коротко ответила Эльза. – Прости, я больше ничего не могу тебе рассказать.

Если бы у нее был зубодробительный здравый смысл, как у опытных светских дам! Эльза тогда бы сказала себе, что предатель получил по заслугам – и не просто сказала бы, а приняла, еще и сплясала бы и отметила все это хорошим обедом. Да, она знала, что Лионель заслужил все, что с ним случилось, но не могла торжествовать. Виноваты ли были в том ее девятнадцать лет, хрупкость души или что-то еще, Эльза не знала.

Но тоска не уходила.

Виктория обняла ее за плечи. Вздохнула.

– Соболезную, Цветочек. Просто надо немного потерпеть, тебе уже к вечеру станет легче. И давай все-таки положим сверху пирожное из творожного суфле и шоколад!

Неожиданно Виктория оказалась права – после порции творожного суфле, легкого и нежного, как облако, Эльзе и правда сделалось спокойнее. Тоска разжала лапы и отступила – как раз в тот момент, когда в столовую вошла Серафина.

Она посмотрела в сторону Эльзы с видом победительницы, и Виктория легонько толкнула ее ногой под столом. Эльза едва заметно улыбнулась: если Серафине хочется радоваться от того, что соперница больше не работает с лордом Скалпином – на здоровье, пусть радуется. Гордо вскинув голову, ассистентка ректора прошла вперед, к дверям на кухню, и распорядилась:

– Бульон для господина ректора, живо! Бульон, белый хлеб, немного сыра и отварной телятины! Живее, кому я сказала?

На кухне сразу же началась суета, и через несколько мгновений вышел поваренок в белом, держа в руках поднос – протянул его Серафине. Та посмотрела на него так, как словно паренек был наглой вошью, которую нужно прихлопнуть.

– Я что, сама это понесу, по-твоему? – ледяным тоном осведомилась она. – В ректорат, бегом!

Поваренок кивнул и поспешил вперед, не дожидаясь сопровождающей оплеухи. Серпентина пошла к выходу – гордая, прямая, ледяная, словно статуя. Когда она ушла, Виктория вздохнула и сказала:

– У меня ощущение, что все рушится, и я никак не могу это удержать. Берн с проклятием. Вандеркрофта убили. И Марку совсем плохо, – она провела пальцами по краю стола и воскликнула: – Ведь Геллерт знает, что он ни в чем не виноват! Почему он тогда держит Марка в оковах?

Эльза пожала плечами.

– Наверно, потому, что использует его как наживку, – предположила она. – Чтобы настоящий Иллюзионист видел, что все идет по его плану.

– А там он расслабится и обязательно в чем-нибудь накосячит. Тут-то его и возьмут, – сказала Виктория. – Ладно, Цветок, пойдем работать. Попробуем увеличить сеть еще на три артефакта.

Они проработали над артефактом почти до ужина, и в тот самый миг, когда Эльза уже успела отчаяться и сказала себе, что ничего-то у них не получится, шелк проклятия вдруг съежился и начал покрываться ржавыми язвами.

От удивления Виктория даже подняла защитные очки на лоб. Лицо анкорянки озарилось почти детским восхищением, и Эльза знала, что сейчас выглядит точно так же.

Они сейчас держали в руках Истину, словно новорожденного ребенка. Истину, которая пока открылась только им.

“Вот что чувствуют изобретатели, – подумала Эльза, – когда их открытие начинает работать так, как задумано”.

– Цветочек, – окликнула Виктория. – Ты тоже видишь это?

Пятна ползли по полотну проклятия, и оно извивалось, словно живое. На мгновение Эльзе даже послышался тяжелый болезненный стон – проклятие гибло и не в силах было сбежать от своей гибели.