Все это гораздо проще, искреннее и печальнее. Клоун во время выхода должен думать только о своей работе, иначе она будет плоха, его выгонят из цирка, и детям нечего будет есть.

Вот еще случай, когда клоуну нужна исключительная выдержка: при физической боли. Я видел, как Альбер смешил до упаду весь зал, в то время как сам страдал от жесточайшей простуды, и мне думается, что для этого нужно было подлинное мужество. На арене часто получают различные повреждения, но мне никогда не приходилось слышать, чтобы кто-нибудь жаловался на это. Они с юности настолько закалены, что дитя цирка обладает большей силой воли и физической выносливостью, чем многие взрослые люди.

Двумя способами можно понять драму клоуна: один – это вообразить себя на его месте; это способ внешний, неверный, но им стоит воспользоваться. Как бы ни был он малоценен, он все же может показать образ нового, изумительно простого смысла жизни.

Другой способ – верный, но почти неосуществимый, состоит в том, чтобы вдуматься, понять, что переживает клоун перед лицом катастрофы. Это почти невозможно, так как мы, люди другого образа мышления, не умеем думать, как клоуны.

Поль как-то рассказывал мне, как он узнал в Вене о смерти сына. Он работал у Буша[81]; его сын в это время был болен корью. На утреннике он, несмотря на все, добросовестно провел свой номер, но едва он перешагнул через барьер, как к нему бросился шталмейстер:

– Поль Фрателлини, иди скорее домой, твой сын умирает!

Поль пришел вовремя, и мальчик испустил последний вздох у него на руках.

По этому поводу режиссер сделал изумительное замечание:

– Надо было сказать ему позже. Он еще может испортить нам вечернее представление.

Я спросил Поля:

– Вы пришли к смертному одру сына, не разгримировавшись?

– Разумеется. Я не хотел терять времени, получив печальную весть.

Когда подумаешь об этом, становится ясным сложный вопрос. Какая замечательная сцена! Этот Рыжий в своем смешном наряде, загримированный, как привидение, плачет у смертного одра своего сына!

Еще два слова о Поле: он не хотел терять времени на переодевание, он пошел, как торговец идет в своей рабочей блузе. От этого горе не стало ни сильнее, ни слабее – это было горе отца, потерявшего своего ребенка.

Я спросил как-то Франсуа о самом захватывающем воспоминании его жизни. Он тихо бормотал несколько мгновений, и по его сдавленному голосу, затуманенному взору я понял всю ужасную драму, которая встала перед ним, как будто переживаемая снова.

«Наша мать умерла утром, а вечером мы должны были выступать. Оглушенные горем, мы совершенно механически проделывали все трюки до той сцены, где один из нас, убитый выстрелом, становится объектом похоронной процессии. Завернутого в чудовищное покрывало, с помелом у шеи, обрызганного водой с метлы, его в карнавальном шествии уносят с арены.

В этот момент так сильно захватило нас горе, что мы заплакали. И наши слезы между двумя каприолями были так смешны на белом гриме, что от грома раздавшихся аплодисментов чуть не обрушился потолок. Чем больше душили нас рыдания, чем ужаснее были гримасы нашего горя, тем громче раздавались крики одобрения: наше горе приняли за хорошо сыгранную пародию …

Через три дня мы хоронили мать.

Подобную же драму нам пришлось пережить в Лондоне. Мы давали бесплатное представление в детской больнице, переходя из палаты в палату. Бледные детишки приподнимались в своих кроватках, и мы трое, имевшие одиннадцать своих детей, вложили всю душу в это маленькое представление. Через закрытую решеткой дверь мы неожиданно увидели повернутые в нашу сторону плачущие личики. Это были заразные больные, и входить к ним было неблагоразумно. Но их взоры умоляли нас. Для клоунов не существует инструкций; мы вошли к ним, начали свои прыжки, и личики их сразу просветлели. Но вдруг мы заметили там на постели… еле видный под покрывавшим его одеялом… мертвый ребенок… и наши прыжки… мы вспоминаем о своих детях… но сиделка делает нам знаки. Мы не должны дать заметить. Другие дети еще не поняли, в чем дело, и они не должны догадываться о драме, свидетелями которой мы сделались. Еще четверть часа мы, точно ничего не случилось, продолжали давать друг другу пощечины и проделывать прыжки… перед этим мертвым ребенком, который был ровесником наших старших детей».

Повторяем: рассказывая о своих скитаниях, Фрателлини редко предавались печальным воспоминаниям. Именно они меньше всего врезались в их память, и гораздо охотнее наши друзья рассказывают веселые анекдоты, свидетелями или действующими лицами которых они были.

В частности, один из анекдотов показывает наивность, являющуюся отличительной чертой комедиантов, и вечную юность их души.

В Италии Фрателлини служили в цирке Фашио, директор которого был очень религиозен и особенно усердно молился Мадонне. Просьбу о хорошей погоде он сопровождал обещанием поставить ей большую трехфунтовую свечу, но если шел дождь, что обозначало для циркового балагана отдых от работы, Фашио собирал всю свою труппу на арене. Как священник нового культа, он напоминал Святой Деве все добро, которое он сотворил во имя ее; вся труппа с непокрытой головой, коленопреклоненная, должна была его выслушивать. А потом он выходил взглянуть, услыхала ли Святая Дева его мольбу. Обычно это первое напоминание было безрезультатным. Тогда Фашио предлагал труппе встать в позу молитвы и награждал Мадонну самыми разнообразными проклятиями. Труппа должна была хором повторять их и часами читала ни в одном молитвеннике не указанную литанию[82].

Был ли Фашио искренним, как неаполитанцы, украшающие веками святого Януария[83]? Или он перед самим собой разыгрывал комедию? Шутил ли он в иные минуты над своей внешней религиозностью? Был ли он послушен инстинкту, подобно ребенку, ударяющему стол, о который он ушибся? Chi lo sa?[84] Только он и милосердная Мадонна могли бы нам открыть эту тайну.

Во время войны с бурами[85] Фрателлини были приглашены в Зимний цирк[86]. Все помнят, что в это время англичан очень не любили во Франции. Директор использовал это и поставил большую пантомиму «Англичанин и буры», главные роли которой были в руках Фрателлини.

Случилось так, что роль Рыжего в вечернем представлении исполнял англичанин Конрад. Он был взбешен ролью, которую играли в пантомиме его земляки, и свои обязанности Говоруна[87] исполнял со злобой в душе. Директор это заметил, и его озарила блестящая мысль одеть его в хаки – форму солдат королевы.

Клоун проникся мыслью, что судьба государства и честь англичан в его руках. С этого дня он играл свою роль со все растущей страстностью, делая всевозможные гадости бурам и вел себя, как черт, выкуренный ладаном.

В конце пантомимы его берут в плен и подвергают преувеличенным мучениям. Он никогда не возмущался этим концом, и никогда его гнев не переходил границ, поставленных ролью. Он блестяще разыгрывал комедию, которой сам почувствовать не мог.

Приключение, с которым пришлось столкнуться нашим друзьям в Блуа[88], заслуживает того, чтобы быть рассказанным учеником Эдгара По.

Фрателлини работали под полотняным куполом, и, как это часто бывает в странствующих цирках, арена не была покрыта ковром, а помещалась прямо на земле. В данном случае это был род чернозема, который очень пачкал костюмы. Наши друзья были не очень довольны, когда, упав на арене, они ближе познакомились со свойством этого чернозема. Франсуа упал и расшиб руку до крови каким-то твердым предметом, выступавшим из земли. Стали разглядывать, и Франсуа в ужасе вытащил челюсть. Когда арену стали уравнивать, выкопали еще много сломанных костей, несомненно, человеческих. Артисты пришли в ужас. Отыскали подрядчика, который доставил землю; он сообщил, что она взята со старого кладбища.