— И мне это не нравится, — призналась Элис.

— Ага, — снова кивнул Чарли.

Рибс между тем тихо посапывала. Элис провела пальцами по своему шраму, ощупывая его рваные края.

— Пыль… что-то хочет, — вдруг прошептал Чарли.

Элис удивленно посмотрела на показавшегося вдруг таким уязвимым юношу:

— Что ты хочешь этим сказать?

— Не знаю. Ничего.

Он поднялся, словно в смущении, и спрятал глаза в тень.

— Я… боюсь, — тихо прошептал он.

— Не бойся ее. Ты сильнее какой-то там пыли.

— Нет, Элис. Я боюсь себя, — прошептал он и замолчал, не объясняя.

Позже, когда Чарли заснул, Элис тоже легла и снова попыталась уснуть, но не смогла. Она подумала о словах Чарли, но когда закрыла глаза, то увидела Коултона. В очередной раз, как всегда, Коултона, превратившегося в лича с широким лицом и злобным оскалом, клацающего зубами. Ей доводилось терять друзей и раньше, но никогда она не убивала их сама. И неважно, что под конец он уже не был самим собой. Коултон с тремя кровавыми полосами на горле. Коултон, умолявший ее нажать на спусковой крючок. Легкое нажатие, щелчок курка, вспышка, выстрел и отдача. И в мире нет больше Коултона — он просто исчез, исчез навсегда, исчезли его голос, мысли и его взгляд, как будто он всегда знает, что она собирается сделать, еще до того, как она скажет об этом сама. Как же она ненавидела этот взгляд тогда, а теперь отдала бы почти все, чтобы вернуть его.

Но он исчез.

Иногда казалось, что жизнь — это просто выживание. А что такое выживание? Это лишь вопрос того, сколько можно потерять, прежде чем перестанешь быть собой.

Утром Элис постаралась как следует расплатиться с хозяйкой дома и на ужасном французском извинилась за отсутствие Рибс. Потом они вместе с Чарли вышли в бледный парижский свет и медленно направились через весь город к Монпарнасу, Люксембургскому саду и загадочному монастырю Избавления где-то за его пределами. Поймав фиакр, они с трудом объяснили направление.

Конечно же, все это время Рибс находилась рядом и постоянно бормотала на ухо Элис, жалуясь на холодный воздух и замерзавшие ноги, а иногда и шепча Чарли разные глупости, заставляя его щеки гореть от смущения.

На том, чтобы Рибс оставалась невидимой, настояла Элис. Чего именно им стоит ожидать от Аббатисы, она не знала, но, судя по слухам, на особо приятный прием надеяться не приходилось.

Они сошли на тихом бульваре в Монпарнасе. Найти монастырь оказалось нетрудно. Это было мрачное, пострадавшее от непогоды здание, построенное в суровые времена, с грубым фасадом, делавшим его более похожим на крепость. Но Элис подозревала, что за его стенами скрываются сады и тихие, спокойные помещения.

Поднявшись по ступеням крыльца, они постучались и стали ждать. Из приоткрывшейся двери с подозрительным видом выглянула монахиня в выцветшей красной шерстяной рясе.

Они так и не договорились, как лучше всего проникнуть внутрь, подобраться к Аббатисе и узнать расположение второго орсина. Рибс хотела разведать все сама; Чарли предлагал дождаться ночи и попытаться вскрыть замок. У Элис имелись свои планы.

— Мы пришли встретиться с Аббатисой, — резко сказала Элис, посмотрев на монахиню и оценивая ее размеры. — Мы проделали долгий путь. Нам нужно кое-что обсудить.

Но монахиня в красном только кивнула, бросила взгляд поверх экипажей на улице и жестом предложила войти. Ее подбородок и верхнюю губу покрывал пушок.

— Мари! — крикнула она, хлопнув в ладоши.

Из полутемного помещения вышла вторая фигура, также в красной рясе, с накинутым на голову капюшоном.

— Marie, voici les Anglais. Ils sont attendus[16].

— L’Abbesse?[17]

— Elle est à ses dévotions dans la pavillon[18].

Элис пожалела, что из них только Рибс бегло говорит по-французски. Она переводила взгляд с монахини на послушницу, стараясь понять, о чем идет речь.

Пожилая послушница, Мари, медленно кивнула и жестом предложила следовать за ней. При этом ее левая рука приняла подобие клешни.

— Идем, англичане. Я проведу вас к Аббатисе, — промолвила она с трудом. — Вас ждут. Настоятельница — святая. Это настоящее благословение — удостоиться ее аудиенции.

Элис бросила на озабоченного Чарли язвительный взгляд, неодобрительно приподняв брови. Она на дух не переносила такого фанатизма. Детство, проведенное в Бент-Ни-Холлоу, и безумие матери излечили ее от чего бы то ни было подобного. Алан Пинкертон научил ее сомневаться во всем, в первую очередь в собственных убеждениях, и навык этот сослужил ей добрую службу.

Они тихо пошли по словно замершему монастырю. Нигде не было признаков жизни. Из высоких окон, скрытых от глаз, на пол падали квадраты света. В воздухе висели пылинки. Как заметила Элис, послушница шла босиком по холодным плиткам, и с каждым шагом ее сморщенные пальцы скрывались под красным одеянием. На стенах не висело ни распятий, ни прочих религиозных атрибутов. Кем бы ни считали себя эти монахини, они точно не «дщери Божьи».

— Странно, что они нас ожидали, — прошептал Чарли.

Но голос эхом отразился от стен, и послушница услышала его.

— Для отмеченных Богом возможно все, — сказала она, не оборачиваясь.

Элис замедлила шаг, прислушиваясь к на удивление знакомому голосу.

— Погодите. Что вы сказали? — спросила она.

Но послушница не ответила. Подойдя к тяжелой белой двери, она открыла ее. Впереди под холодным солнечным светом расстилался монастырский сад. Еще голые после зимы деревья вздымали свои похожие на кости ветви. Несмотря на аккуратные гравийные дорожки и искусственные насаждения, все здесь выглядело изможденным и потрепанным. Слева стояла оранжерея с грязными, разбитыми стеклами. Вдоль внешней стены выстроились высокие глиняные горшки, наполненные грязью. Сад был большой, и Элис казалось, что ему нет конца, хотя сквозь кусты и сухие травы она видела мелькающие красные одеяния других безмолвных послушниц, занятых своим трудом.

Элис ощущала прохладный, потусторонний ветер на своем лице. Тяжесть кожаного плаща давила на плечи. Она надвинула шляпу на лоб и приготовилась ко всему.

Тропинка вывела их к низкому белому павильону из камня в центре пустой площади, по краям которой стояли скамейки. Солнечный свет проникал сквозь ажурную крышу. Все казалось бледным и ярким. На ступенях павильона стояли небольшие глиняные блюда с дымящимися благовониями. В центре зиял проход с ведущими вниз, во тьму, ступенями. С одной стороны его стояла жаровня с почти невидимым в полуденном свете огнем, а рядом с ней, повернувшись к гостям спиной, возвышалась фигура древней величественной Аббатисы.

Послушница остановилась у подножия павильона в ожидании. Элис и Чарли тоже стояли молча.

Наконец Аббатиса обернулась и подошла к ним. Лицо ее было изрезано морщинами. Седые волосы коротко подстрижены. Ростом она была не менее шести с половиной футов. Белый балахон подвязан веревкой, как у монаха-аскета. Она протянула массивную, мозолистую, как у моряка, руку.

— Огонь свят, — произнесла она гулко. — Только чистые пройдут через него нетронутыми.

Этот голос был для Элис как пощечина. На нее разом нахлынули ее детство, печаль, ярость и скорбь. Ведь она знала эту женщину, знала это лицо и слова, видела и слышала их с самых ранних лет.

Перед ней стояла та, кто поверг ее мать в безумие. Основательница религиозной общины в Бент-Ни-Холлоу.

Адра Норн.

— Ах ты ж дьявол, — пробормотала Элис. — А, нет, погоди, Чарли… Нет-нет…

Она схватила Чарли за рукав и потянула. Адра Норн и раньше была немалого роста, но теперь казалась настоящей великаншей с бесстрастным, как камень, лицом и серебряными глазами с красными краями. Нет никакой ошибки, это точно она.

Адра Норн тоже замерла. Ее мертвенные глаза сначала остановились на Чарли, но после, как у рептилии, мгновенно сместились в сторону Элис. В них отразилось узнавание.