Но Комако просто пожала плечами.

— Я вот все думаю о том другре. Который где-то здесь, за стенами. Почему он убежал от нас? Вряд ли мы представляем для него такую уж опасность.

— Ну, вообще-то ты опаснее, чем тебе кажется, — попытался усмехнуться Чарли.

— Мы, Чарли. Мы оба. И в этом все дело. Мы не должны быть страшными для другра.

Комако почесала ногтями больные руки и замерла.

— И я никому не рассказывала еще кое о чем, — серьезно произнесла она. — О том, что показал мне испанский глифик.

Чарли поднял голову, ощутив, что сейчас услышит нечто плохое.

— Это связано с Маром?

— Ну… с ним тоже. Это про то дурацкое предсказание, которое когда-то давно в видении явилось испанскому глифику. Ты знаешь о нем? Я тоже видела его. Глифик заставил меня посмотреть, когда убивал мистера Бэйли. Я точно не поняла, что там происходило. Или, может, не хотела понимать. Мне показалось, что наступил конец света. Что небо горит, а вокруг лежат мертвые малыши.

Комако вздрогнула.

— Глифик показал мне все, в том числе и Темного Таланта.

— Темного Таланта… — Чарли не удержался от насмешки в голосе, — который положит конец всем талантам.

Она кивнула:

— По крайней мере, в это верил мистер Бэйли.

— А ты веришь? Это же всего лишь легенда.

— Иногда легенды сбываются по-своему, — тихо сказала Комако. — После того, что я увидела… я не могла… не могла придумать, как все это связать между собой. Как будто я что-то узнала, но не могу понять, что именно. Не могу объяснить. А потом я увидела, как ты притягиваешь пыль, — тогда, когда появился кейрасс. И видение будто явилось снова. И я расстроилась.

Комако вдруг схватила его за запястье и сверкнула глазами.

— Послушай, Чарли. Это видение… оно не реально. Или не обязательно должно быть реальностью. Это всего лишь возможное будущее. Глифик хотел, чтобы я так это понимала.

— Ну ладно. Значит, это видение скорее предупреждение?

— Наверное.

— Мар никогда не причинит нам вреда, Ко.

Она отвернулась и посмотрела на сад.

— В этом-то все и дело, — произнесла она дрогнувшим голосом. — Все думают, что предсказание связано с Марлоу. Как будто это он уничтожит все, потому что отличается от других, от остальных нас. Сияющий мальчик и все такое, правда? Вот только они ошибаются. Ошибаются, когда по-своему толкуют слова мистера Бэйли о живом мальчике в стране мертвых, о Темном Таланте. Испанский глифик видел вовсе не это. Просто за столетия все как-то перемешалось и запуталось.

Чарли почувствовал, как стынет кровь. Время словно замедлилось. Заныло запястье, в которое впилась ногтями Комако. Он посмотрел вниз и увидел, как под его кожей движется пыль, испуская слабый голубой свет.

— Как перемешалось и запуталось? — спросил он в страхе.

— Марлоу, конечно, живой мальчик, это правда. Но он никогда не был Темным Талантом, Чарли. Это два разных человека. Я сама видела лицо Темного Таланта там, в Мохакаре. Испанский глифик показал мне его. И он выглядел… ужасным. Устрашающим.

Комако подняла голову. Глаза ее были погружены в тень. Никогда еще Чарли не видел ее такой.

— Это был ты, Чарли, — прошептала она. — Вот почему другр убежал от нас. Я видела именно тебя.

Их было трое, громадные и темные, они текли, словно жидкость, по сырой и гниющей дороге. В сумерках их очертания казались размытыми, но рогатые головы, покачивающиеся вверх-вниз и из стороны в сторону, нельзя было спутать ни с чем другим. Впереди шел приземистый широкоплечий другр, размахивающий четырьмя мощными, похожими на лопаты, руками со множеством пальцев на каждой. За ним направлялся другр поменьше, безликий, с разбросанными по всему туловищу и рукам медленно мигающими тусклыми глазами. Последним шел самый высокий, с пульсирующей в груди красной дырой, края которой то зарастали, то разъедали плоть, и сквозь это отверстие в туловище виднелась дорога. Он же нес под мышкой тряпичный узел.

Призраки мертвых мелькали и исчезали совсем, стоило им приблизиться к дороге. Над головами другров кружили болотные птицы. Перед ними вырисовывались разрушающиеся ворота, каменные столбы которых поросли черным мхом. Идущая от ворот стена как будто тихонько шевелилась, подобно высокой траве на ветру. Это была стена из тел, скрепленных цепями, которые вплетались в их плоть и выходили из нее. Цепями, похожими на червей, живыми, из тел карикков с застланными темной дымкой глазами и погруженными в слои плоти головами. Стена уходила в туман.

А за воротами по мертвой территории шла изогнутая подъездная дорога и стояло вырисовывающееся на фоне неба поместье — поместье, где много столетий назад был заточён их хозяин, Первый Талант, величайший и мудрейший из них, Аластер Карндейл. Человек, которого предали. Человек, который должен сохранить их и им подобных. Человек, ради которого был создан весь этот мир.

Свет вокруг них мерцал, зернистый, будто развеянный пепел. Они шли, и вместо крови в их жилах текло молчание. Булыжники мощеной дороги проседали под их весом, настолько они были тяжелыми. Из заполненного водой рва торчала перевернутая тачка без колеса. Воздух, казалось, замер.

За воротами их ожидал четвертый другр. Неподвижный, за исключением извивающихся у него на спине щупалец — всего их было шесть, — переплетающихся и движущихся будто по собственной воле, скользких и влажных на вид. На месте его лица зияла кромешная тьма.

И вот он заговорил. Слова вылетали из черноты:

— Ребенок у вас?

Другие собрались в неровный круг. Самый высокий, с тлеющей дырой в груди, двумя руками поднял сверток, из которого безвольно свисали маленькие ножки в маленьких башмачках. А после положил его на влажную землю между ними.

— Он до сих пор жив?

Высокий другр кивнул.

Тысячеглазый другр сказал:

— Есть нарушители. Здесь, внутри орсина. Они мне снились.

Самый тяжелый сложил многочисленные руки.

— Тебе приснился этот глупец, Бергаст. Он снова прошел сквозь себя. Этот мир его пожрет. Но он несет в себе запах нашей сестры. Он каким-то образом забрал ее сущность.

— И что с ней стало? — спросил высокий другр. — Я чувствую ее запах на тебе.

— Она… удивила меня. Но она слаба, брат. Мне пришлось покинуть Бергаста, чтобы разобраться с ней. Она связалась с новым талантом, костяной ведьмой. Она не преобразилась. Ее не спасти. Я выслежу ее.

— Она сделала свой выбор и более не важна, — сказал первый другр, щупальца которого сомкнулись над ребенком в свертке. — И Генри Бергаст тоже. Нам нужно беспокоиться о мальчике. Он скоро познает себя.

— Мальчик Овид.

— Да. Тот, кого ищет лорд Карндейл.

Самый тяжелый другр мрачно шагнул вперед:

— Лорд Карндейл не свободен, сестра. Он не может никого искать. Нельзя даже с уверенностью утверждать, что он вообще проснулся.

— Он проснулся. И голоден.

Некоторое время другры хранили молчание, глядя на неподвижный сверток. Затем мощный другр с четырьмя руками нагнулся и поднял ребенка.

— Прости нас за все, что нужно сделать, — пробормотал первый другр.

— За все, что нужно сделать, — вторили ему другие.

Повернувшись, ступая по одному, они прошли через разбитые ворота. Пересекая порог, каждый ощущал резкий колючий жар, исходящий от стены карикков. Всякий раз воздух словно вибрировал, и другры снова принимали обличья тех, кем были когда-то, — всего одна женщина и три мужчины, разных, насколько это вообще возможно: женщина с темной кожей и длинными белыми волосами; высокий мужчина с всклокоченной светлой бородой; крепкий краснолицый мужчина, некогда обитатель острова в Северном море; и самый маленький из них, мужчина с телом мальчика, который шел, держа руку на плече женщины, ибо не имел глаз. На всех были черные длинные балахоны с разрезанными на ленты рукавами и длинные промасленные плащи, блестящие так, будто они были сделаны из черной кожи. Светловолосый мужчина нес в руках сверток с ребенком.