Глифик пошевелилась и отвела взгляд.

— Ты принесла мне свое подношение. Я принимаю. Другой благодарности не требуется. Теперь ты уйдешь.

Внезапно кокон воды вокруг Комако разрушился и рухнул в бассейн. Задыхаясь, она втянула в себя воздух, а потом, согнувшись и упираясь руками в колени, закашлялась.

— Nunc dimittis, — прошептала глифик, освобождая ее от своего заклинания, и, пока Комако продолжала кашлять, перелилась в сторону мистера Бэйли.

Мужчина стоял на коленях в воде, подняв голову. Комако ощутила ногой прикосновение чего-то чешуйчатого и попятилась к туннелю, из которого они пришли. Голова кружилась, мысли сталкивались между собой. Водную гладь разрезал плавник, похожий на клинок, за ним другой, третий. Дернувшись рядом с ней, плавники устремились прочь.

— Мистер Бэйли! — крикнула она, содрогаясь и откидывая с лица мокрые пряди волос. — Выходите из воды! В ней что-то есть…

Но он лишь безучастно посмотрел на нее. И тогда она поняла. Поняла, что означали слова «подношение» и «я принимаю» и почему мистер Бэйли с таким ужасом раньше говорил о глифике. Существо ответило на ее вопросы в обмен на жизнь. На его жизнь.

— Подождите! Нет! — кричала она. — Мистер Бэйли!

Но глифик уже медленно склонялась к мужчине. Из нее в воду падали крошечные стеклянистые угри, устроившие настоящее бурление вокруг стоявшего на коленях мистера Бэйли. Тот не шевелился. В воде расползалось темное кроваво-красное облако. Но вот мужчина вздрогнул и забился в конвульсиях, голова задергалась. Спина стала скручиваться, захрустел позвоночник. На рубашке выступило пятно, затем другое, а после вся она пропиталась кровью, потекшей по лицу и горлу. Затем мистера Бэйли окутали маленькие прозрачные угри, вгрызлись в его плоть, устремляясь к самому его сердцу.

Но глифик еще не закончила и с ней. Перед мысленным взором Комако промелькнуло видение; и она в ужасе осознала, что это тот самый сон, явившийся существу столетия назад. Она смотрела на человека без глаз, из глазниц которого лилась кровь, человека невероятной силы, заключенного в мире тьмы и клубящейся пыли; Комако увидела ребенка, страдающего в одиночестве и темноте. Лицо ребенка оставалось скрытым, но каким-то образом она ощутила сходство с ним, протянувшееся сквозь века, их общую кровную линию. Она увидела того, кем предстояло стать этому ребенку, сияющему жутким голубым светом, — сияющему так ярко, что можно было рассмотреть даже кости черепа, вены и мышцы под кожей. Были в том видении и маленькие таланты, лежащие в разрушенном доме словно тряпичные куклы. Рядом на фоне кровавого неба высился другр с вытянутой когтистой рукой. Но ребенок не обращал внимания на другра и безжалостно стоял над павшим человеком.

Наконец видение расплылось, как в тумане, и напоследок перед взором Комако предстало лицо — лицо Темного Таланта, искаженное его собственной силой, и за несколько секунд до того, как все погрузилось во тьму, она в ужасе закрыла глаза руками.

Ибо она узнала его.

Все еще ошеломленная Комако медленно вышла из узкой пещеры в мир яркого солнца и четких теней и обратила лицо к небу. Из горла ее рвался крик. Веки изнутри пылали красным. Позади нависал скалистый выступ с расщелиной между белых камней, покрытой кустиками с белыми звездообразными цветами. Впереди она увидела усыпанный мелкими камнями склон и стену солнечного света, но ничего более. Никакой пещеры с глификом, никакой пещеры с мистером Бэйли и прозрачными угрями, она исчезла, будто ее и не было.

Комако села на камни и заплакала. Она же собственными глазами видела крошечных угрей, пронзающих плоть мистера Бэйли, видела спокойную улыбку на его лице, когда те перегрызали ему горло. Видела пузырящуюся на его рубашке кровь. Поднявшись, она осторожно шагнула вниз по склону. Затем сделала еще один шаг, другой. Она почему-то была уверена, что скорпионы с муравьями не тронут ее. Яркий мир был наполнен смыслом. И она погружалась в него.

Постепенно ужас отступил. Его сменила пустота. И вот внизу показались фруктовые деревья, голые и потрепанные. В холодном небе светило солнце. Она миновала деревню, не останавливаясь и не оборачиваясь, прошла по спускавшейся с предгорий грунтовой дороге, двигаясь безучастно, не поднимая головы, опустив безвольно свисавшие руки.

Постепенно стемнело, на небе появились звезды. Она шагала дальше. Потом рассвело. Небо озарилось розовым светом.

Когда Комако наконец пришла в себя, то поняла, что она стоит на дороге в Малагу. Одна. Дул прохладный ветерок. Темная юбка ее побелела от пыли. Вдалеке показалась повозка.

Комако пошевелила пересохшими губами, вдруг снова четко вспомнив то, что показала ей глифик. Страшное видение, безглазый человек. Другр и ребенок под залитым кровью небом. Вспомнила, что Марлоу до сих пор жив. Что еще один орсин находится в Париже, но его контролирует некая Аббатиса. И то, что тот сон был лишь одним из вариантов будущего, что ничего еще не определено наверняка.

Сев прямо на землю, она стала дожидаться, когда телега подъедет ближе. Нужно было как можно быстрее возвращаться на Сицилию. Она вспомнила о мистере Бэйли, который явно знал, чем закончится их путешествие, а после что-то внутри нее — что-то холодное и темное — затвердело там, где должно располагаться сердце, и она поднялась на ноги. Повозку тянул тонконогий мул, а управляли ею два паренька. Подъехав поближе, они замедлили ход.

— Málaga, por favor, — прохрипела Комако. — He estado caminado mucho tiempo[6].

Говорить было больно. Лицо опухло, руки под порванными рукавами саднило.

Пареньки с широко распахнутыми в тревоге глазами жестом предложили ей занять место среди бочек и ящиков.

Уже гораздо позже, когда они остановились напоить мула, Комако склонилась над водоемом с неподвижной поверхностью, откинула волосы и посмотрела на свое отражение.

На нее смотрело болезненное лицо с красной, словно обгоревшей на солнце, шелушащейся кожей.

Всю дорогу на юг Кэролайн Фик с волнением наблюдала за тем, как юношу беспокоит его рука.

Нет, не та рука со сломанными пальцами, кости которых уже постепенно начинали срастаться, хотя боль наверняка была адской. Другая — зараженная, с темными татуировками из пыли.

Не то чтобы он жаловался; он просто стискивал зубы и щурился, сжимая и разжимая кулак, как будто хотел сбросить кожу с татуировками словно перчатку.

С тех пор как их старый фургон покинул Эдинбург, с тех пор как Чарли пережил встречу с костяной ведьмой, прошло три дня, и они медленно ехали по Великому северному пути. Позади лежали снежные поля, которые Кэролайн так полюбила, позади остался ее брат Эдвард. Эдвард, с которым, как она повторяла себе, ничего не должно случиться, который справится, которому придется справиться. Эдвард, которого ни за что не переубедить, если он что-то вбил себе в голову, благослови его сердце. Он не покинул бы знакомый дом ни по какой причине, ни ради нее, ни даже ради собственной безопасности. Ну что ж, если костяная ведьма вышла на охоту, то, по крайней мере, охотится она не на Эдварда.

Но на всякий случай она оставила листок с адресом на видном месте.

Когда они миновали трактиры в Дареме и ехали под низким сланцево-серым небом, изнутри фургона донесся тихий плач. Тоненький и высокий, почти как песня. Старые лошади замедлили ход и закрутили головами, нервно поводя ушами.

Кэролайн ступила на землю и поплотнее закуталась в шаль. В последний раз она путешествовала подобным образом еще в молодости, а тело давно лишилось былых сил и ловкости. Обойдя фургон с маленькими колесами, она отодвинула засов и открыла заднюю дверь.