Прошла секунда, другая. Существо больше не появлялось. У Джеты в ушах шумела кровь, и этот гул смешивался со звуком дождя. Она вдруг испугалась, что чудовище может услышать ее, и уставилась в окно, освещенное слабым мерцанием свечи. И тут свеча погасла.

— Как оно нашло нас? — прошептала Джета.

Но прежде чем другр успела ответить, она увидела, как из окна высунулись две огромные когтистые руки, потом еще две, а затем вывалилась под дождь и вся ужасающая громада. Тварь вцепилась в стены многочисленными крючковатыми пальцами и принялась вращать головой, принюхиваясь. Затем перебралась повыше, на черепицу крыши, и там присела, расставив четыре локтя подобно крыльям и высоко подняв колени. Рогатый череп продолжал поворачиваться из стороны в сторону.

— Он меня учуял, — сказал призрак женщины. — Он теперь не остановится.

«Значит, это он, а не просто тварь», — подумала Джета сквозь страх.

Дождь продолжал идти. Спутница Джеты осторожно приподнялась, прорезав своими бесплотными очертаниями остатки виноградной лозы, и медленно пролетела сквозь колья. Ужасное существо на крыше монастыря сидело сгорбившись, как огромная гаргулья, вцепившись четырьмя чудовищными руками в черепицу и не обращая никакого внимания на стекавшие с него серебристые струйки.

— Идем же, — прошептала спутница Джеты. — Нам нельзя здесь оставаться.

И Джета пошла за призраком — в одной сорочке, под дождем, согнувшись и осторожно ступая босыми ногами по грязи виноградника.

В ста шестидесяти пяти милях к югу одетый в лохмотья мальчишка без пальто, в не по размеру больших ботинках бесшумно прошел через мост Пон-Неф в сверкающий Шестой округ Парижа. Его сердце тоже сжималось, но не только от горя. Еще и от жажды убийства. Мести за его сестер. Бедных сестричек.

Сейчас, в свои двенадцать лет, он, как никогда раньше, казался настоящим ребенком. Небо окрашивал странный мутно-желтый полуденный свет. На лице оседала влага. Сена блестела как галечная дорога. Тихие, будто во сне, улицы уходили вдаль. Мальчишка неторопливо шел посреди тротуара, с непокрытой головой, сжав грязные кулаки и надеясь, что ему подвернется под руку какой-нибудь прохожий и скажет что-нибудь грубое. Но на его пути никто не попадался.

Пройдя по улице Дофин, он вышел на улицу Мазарин, затем пересек бульвар Сен-Жермен и, петляя по маленьким переулкам, добрался до Сен-Сюльпис, а оттуда — до окраины Люксембургского сада. Он пытался найти верный путь в Париже уже три дня.

Наконец-то появились какие-то признаки жизни: усатые мужчины под зонтами в темных шляпах и ярких галстуках ходили по тропинкам, засунув одну руку в карман модного сюртука, а другой подхватив под локоть своих спутниц в длинных темных платьях. Но в саду тоже было тихо, а на улицах Монпарнаса пахло навозом и гниющими овощами. Мальчик двигался дальше, размышляя только об убийстве. В голове у него раздавались голоса сестер, а перед мысленным взором представали их силуэты, скользящие между колоннами, и грязные ухмыляющиеся лица. Они были для него дороже всех парижских красот, и он охотно сжег бы город дотла, если бы ему представилась такая возможность. На бульваре Монпарнас он дождался небольшого затишья и, пробравшись между лошадьми и шлепая ботинками по блестящим булыжникам, нашел улицу Буассонад, а на ней — древние серые стены, возведенные здесь задолго до революции и даже еще до правления самого «короля-солнца».

Стены Куван-де-ла-Деливранс, монастыря Избавления.

Майка постоял, глядя на рассохшуюся тяжелую дверь, потом сплюнул и пошел в обход к служебной двери, которая, по его сведениям, должна была располагаться сзади. Майку совершенно не заботило, что кто-то может его увидеть. Войдя внутрь здания, он остановился. Светло-русые волосы были влажными, расстегнутая рубашка свисала почти до колен.

В полумраке он прислушивался к медленно приближающимся слабым шагам.

И вот из-за угла появилась старая послушница в красном балахоне со сцепленными руками и растрепанными седыми волосами. Вслед за ней с лестницы спустилась вторая, теперь тоже внимательно изучавшая его. У обеих не было бровей. Та, что повыше, посмотрела на мальчишку так, как будто ожидала его появления.

«Таланты», — подумал он с отвращением, а вслух сказал:

— Я Майка, который следил за Лондоном по ее заданию. Где она?

Более высокая сестра вздохнула — должно быть, не поняла его.

— Аббатиса, — произнес он, четко выговаривая каждый слог. — Где эта чер-то-ва Аб-ба-ти-са? Скажите, что я из Водопада и проделал половину чертового пути пешком. Пришел с новостями.

Сквозь высоко расположенную решетку проникал белый призрачный свет. Лицо высокой послушницы было бледным и осунувшимся. Внутри здания царила изысканная тишина.

— Tu es Micah. Mais Prudence et Timna ne sont pas ici. Où sont tes soeurs?[8] — спросила наконец женщина повыше.

Майка снова сплюнул. Французского он не знал, но понял, о чем она говорит. Конечно же, ей было наплевать на его сестер. Он надеялся, что лицо передает его истинные чувства и что она напрашивается на то, чтобы он выхватил нож. Но, встретившись взглядом с послушницей, Майка ответил ровным голосом, не выдавая своих эмоций:

— Сестры мои мертвы.

Слухи о кейрассе распространились быстро. И Оскар Чековиш — пухловатый и бледный, казавшийся почти белым в сумраке виллы мальчик с мягкими пальцами, — должен был испытывать облегчение.

Ибо никакого другра не было.

Был просто кейрасс Элис, разгуливавший по средиземноморской ночи. Оказалось, что это он оставлял необъяснимые кровавые следы.

А ведь Оскар так боялся иного исхода. Но вместо облегчения все несколько следующих за обнаружением кейрасса дней Оскар лишь сжимал кулаки при виде Чарли, ощущая, как наполняется жалостью его сердце. За несколько недель его друг вырос и исхудал. И хотя они почти не общались, Оскар знал, что Чарли болен, что в его плоти укоренилась пыль Джейкоба Марбера и что его целительский талант снова проявился. Но все понимали, что случилось это благодаря порче внутри него; порче, что изменила его и внутри и снаружи.

С каждым днем это становилось Оскару все яснее. После той ночи, когда они вместе с Ко нашли кейрасса над растерзанным трупом дикой собаки, Чарли часто сидел с усталыми глазами, погрузившись в размышления и прижав поврежденную руку к груди. А Оскару оставалось лишь с досадой поправлять очки на носу и беспокойно моргать.

Он беспокоился не только о Чарли. Он беспокоился и о Комако, одинокой, злой Ко, которая всегда была слишком напряженной, чем бы ни занималась. Беспокоился о Рибс и об Элис, которые должны были уже вернуться. Беспокоился о вилле, о том, как их неопределенность сказывается на мисс Дэйвеншоу, беспокоился о малышах. Оскару не нравилось то, что происходило со всеми ними, со всеми, кого он любил, но он не знал, что поделать со своим беспокойством. В лучах утреннего солнца вместе с Лименионом он сидел на скамье террасы и смотрел, как синие тени сползают с руин храма далеко в долину, как блестят на солнце камешки в черном море за горизонтом, и думал о Марлоу, безумно одиноком Марлоу. Лименион был у Оскара всегда, сколько он себя помнил, даже тогда, на краю Балтийского моря, в Польше, когда он жил один в старых развалинах, опасаясь любых посторонних. Но Марлоу — маленький Марлоу, который ко всем относился с неизменной добротой, доверчивый и открытый со всеми, не желавший чем-то отличаться от других и обладать силой, которая в конце концов и заставила его навсегда уйти за орсин, — он пребывал в стране мертвых, ужасно страдая в полном одиночестве, в то время как он, Оскар, сидел на солнышке с Лименионом в безопасности. Так несправедливо. А мысль о том, что Марлоу, возможно, даже и не подозревает, что они пытаются вернуть его, и вовсе разбивала сердце Оскара.