— Кто грядет передо мной, готовя мир к приходу моему?

Туман затих, как и весь затаивший дыхание мир.

В холодном сером свете Аластер Карндейл улыбнулся.

Мокрые и дрожащие Чарли с Марлоу вышли из орсина в подземную галерею. Глаза их остекленели от невыразимой боли.

Они не сказали ни слова, даже когда Элис, схватив прибывших за руки, протащила их по мутной жиже и забрала у Чарли клетку с кейрассом. Даже когда Рибс погрузила сердце глифика обратно в темную густую воду орсина, после чего Марлоу, маленький Марлоу, едва держащийся на дрожащих ногах и облаченный в лохмотья, сквозь которые просвечивало голубое сияние, вытянул руку и запечатал орсин, отчего вода словно испарилась, а кирпичи бассейна рухнули и рассыпались в пыль. Даже после этого они с Чарли не могли ничего сказать, а лишь дрожали от глубоко затаившегося внутри них холода.

И даже когда их обогрели, накормили и успокоили, даже за весь долгий путь до виллы в Сицилии они так и не нашли слов, чтобы описать, что произошло по ту сторону орсина. Сидя в покачивающемся вагоне поезда, откинув голову на спинку кресла и закрыв глаза, Чарли прислушивался к стуку колес и пытался не обращать внимания на откровенно жалеющих их Элис, Рибс и костяную ведьму. Марлоу, маленький как птичка, прижимался к нему, но, напротив, старался не смыкать глаз, как будто опасаясь, что весь окружающий его мир исчезнет, если он перестанет смотреть на него.

С каждой минутой Париж с его ужасными воспоминаниями оставался все дальше и дальше. Спящий на коленях Элис кейрасс тихо мурлыкал. И только однажды вечером, уже на борту направлявшегося в Палермо парохода, Марлоу рассмеялся в ответ на какую-то глупую шутку Рибс, а Чарли поднял голову и улыбнулся. Ближе к вилле мальчики уже казались вполне живыми и не похожими на ходячих мертвецов. На подъездной дорожке их приветствовали Оскар, Лименион и миссис Фик. С тяжелым сердцем они рассказали о нападении другров. Джета стояла в сторонке, с любопытством посматривая на Лимениона, и только серьезно кивала. Миссис Фик, увидев кейрасса, присела в старомодном реверансе, как будто выражая ему свою благодарность. Чарли оглядывался в поисках Комако, но ее нигде не было видно. Затем прибывших проводили на виллу. По дороге Чарли пытался представить, что произошло здесь той роковой ночью. Все оплакивали погибших, потерянных детей, гувернантку мисс Кроули, всеми любимую мисс Дэйвеншоу.

В саду Чарли наконец набрался храбрости и спросил:

— А где Ко?

Выяснилось, что она ушла в пещеру, расположенную в близлежащих холмах. Вместе с дюжиной детей. Когда Чарли с Марлоу появились на краю освещенной солнцем поляны с пожухлой травой, Ко вышла из пещеры, облаченная во все темное, с распущенными волосами, в тонких серых перчатках без пальцев и грубых мужских ботинках. С подведенными черным глазами.

Марлоу, не выдержав, побежал ей навстречу и прижался к ней. Она долго держала его в своих объятиях и гладила его взъерошенные волосы, ничего не говоря, лишь глядя поверх него на Чарли. За ней в тени пещеры стояли дети-личи, неестественно бледные и молчаливые, и у каждого на шее виднелись три красные полосы. Чарли вдруг ощутил себя необычайно усталым и старым. У него защемило сердце. Марлоу же подошел к ближайшей девочке — это была Зоря, — опустился перед ней на колено и что-то прошептал ей на ухо, а она с нежностью прижалась к его груди. К ним медленно приблизились остальные дети с острыми зубами и печальными, как у Комако, глазами. Вытянув ладони, они гладили Марлоу по рукам, лицу, плечам, как будто были одной большой семьей.

Мисс Дэйвеншоу и гувернантку Сьюзен Кроули похоронили в юго-восточном углу сада с видом на море — вместе с несколькими не воскрешенными Комако малышами. Могилы, расположенные в тени лимонного дерева, украшали небольшие белые камни. Убитого Комако другра сожгли на костре за стенами, а пепел развеяли. На месте костра до сих пор не росло ни травинки. Лименион с Оскаром часто спускались к могилам и ухаживали за ними.

В первые дни Чарли старался не задерживаться на вилле — с утра выходил и гулял по пыльным дорогам или стоял у фонтана в саду, осмысляя странные слова Аббатисы о его отце, о нем самом, о том, что ему суждено свершить. Он не говорил об этом никому, даже Комако и Марлоу, а просто вглядывался в небо, желая позабыть обо всех тревогах. Но темная истина не желала исчезать, окрашивая все окружающее в мрачные багровые тона. Рядом с прачечной он нашел выбивающийся из почвы побег золотого вяза, чем-то похожего на то огромное дерево, что росло на острове в Карндейле. Иногда он спускался в подземное помещение, где в окружении цветущих веток спокойно спала Дейрдре, и, положив руку на ее холодную щеку, размышлял о судьбе и о том, что не обязательно должно сбываться то, о чем все говорят.

Кейрасс держался рядом с Элис, забираясь ей на колени или путаясь под ее ногами во время обеда и щурясь всеми четырьмя глазами от удовольствия, когда та гладила его по шерстке.

Элис же, после того как из нее удалили пыль, несмотря на общую слабость, наслаждалась вновь обретенным ощущением целостности. Мысли ее постоянно возвращались к Адре Норн и к матери, жизнь которой испортила эта ужасная женщина, до сих пор разгуливающая где-то на свободе и не испытывающая ни малейшего сожаления по поводу содеянного. Чтобы совсем не завязнуть в грустных мыслях и хотя бы немного отвлечься, Элис, засучив рукава, вместе с Лименионом восстанавливала каменную кладку на балконе. Ей нравилось ощущать здоровую боль в мышцах в конце дня, было приятно погружаться в сон без всяких сновидений.

Кэролайн Фик проводила дни в плетеном кресле на солнце, оправляясь от раны в боку. Свой протез она держала отстегнутым и дни напролет читала. Однажды из Эдинбурга пришло письмо от ее брата Эдварда, в котором, в частности, писалось: «Дарогая Каролайн. Я щаслив, што ты щаслива. Я роботаю каждый ден. В лафке фсе спакойно. Как там малышы?» Отложив письмо, она заплакала.

На деревьях зрели плоды. В сад вернулись птицы.

Дни удлинялись.

И все всегда возвращалось к Марлоу, к Чарли и Марлоу. Они не расставались с утра до вечера, почти не разговаривали. Просто удивлялись тому, что снова нашли друг друга, и были благодарны судьбе за это. А под вечерним солнцем, после ужина и мытья посуды, они выходили к разбитому фонтану в центре сада, где под жужжание насекомых в цветах уже отдыхали сонные Рибс, Джета, Оскар и Лименион. Иногда к ним присоединялась Комако, спускавшаяся из своей пещеры на холмах. Все они были живы и вместе. Их лица и руки освещало теплое солнце, и они откидывались назад, в тень ветвей над головой. Рибс кидала клочки травы в волосы Оскара. Лименион фыркал и тяжело дышал. Джета тихонько напевала какую-то цыганскую песенку из своего детства. Чарли чуть ли не впервые в жизни ощутил томность лета, тем более сладкого от осознания того, что, как и детство, как и сама невинность, оно не может длиться вечно.

Несмотря на раннее утро, стояла жара. За час до того, как должны были проснуться обитатели дома, взобравшийся на крышу мальчишка пошарил за пазухой и достал три кошелька, которые всегда носил с собой. Расстегнув их, он вывалил содержимое на заранее расстеленную ткань.

В первом хранился отрезанный палец. Во втором — перевязанный веревкой локон черных волос. В третьем — последняя фаланга пальца цвета чая с ноги старика.

Кусочки мертвых.

Потом, достав разбитое ручное зеркальце, мальчик изучил свое лицо: мрачные глаза, рот, сурово сжатые губы, толстый белый рубец на левой щеке.

Затем двумя пальцами он легонько коснулся всех предметов по очереди: пальца, локона, сморщенного пальца ноги. Очень быстро, после чего повторил движения, не сводя глаз с помутневшего стекла. Как всегда, все началось с лица. После резкой, пронзившей его боли его черты расплылись, словно отражение в воде, в которую бросили камень, а потом замерцали, каждый раз меняя свой вид. Старый нищий, беззубый, слепой на один глаз, умерший на улице две зимы назад, у которого он отрезал палец ноги. Француженка с маленьким красивым ртом, утопившаяся в гавани, чей мокрый локон ему удалось состричь до приезда полиции. Здоровенный каменщик, которому много лет назад сломали и плохо вправили нос, жестокий и творивший всякие непотребства с женщинами; его двадцать семь раз ударили ножом в переулке и оставили умирать, но он распахнул глаза от невыносимой боли, когда мальчишка решил отрезать его палец.