— Ну что ж. Никто не виноват в том, откуда пришел. Отвечают только за то, куда идут. Твоя мать сама сделала выбор.

И, понизив голос, Бергаст рассказал, как он выскользнул из ее когтей, когда они погружались в орсин. Она слишком ослабла, чтобы держаться рядом с ним. Она буквально застряла между мирами. Возможно, навсегда.

— Как вы думаете, ей больно?

— Она была очень злой, — ответил Бергаст. — Хотела поглотить тебя, дитя. Поглотить все, что есть в тебе. Она лгала, совершала жестокие вещи, чтобы добраться до тебя. Надеюсь, ей очень больно. Да.

— Мне плохо, — едва слышно сказал Марлоу. — Когда вы рассказываете о ней, мне становится только хуже.

— У каждого из нас есть родственники или были. И они — это не мы.

— А кто был у вас?

Бергаст медленно провел темным лезвием по точильному камню.

— Младший брат, умерший в колыбели. Жена и маленькая дочь, очень давно. И еще… сестра, — добавил он. — Она была хаэланом, как и я.

Марлоу поднял голову:

— Но я слышал, что таланты не передаются по наследству.

Он даже представить не мог, что доктор Бергаст был когда-то молодым, что у него была сестра, что он когда-то тоже был мальчишкой.

— Обычно нет. Но в мире бывает много исключений, в том числе и среди талантов. Возможно и такое.

Бергаст изучающе посмотрел на него:

— Возможно, ты поймешь, когда повзрослеешь. Я родился в Вюрцбурге, в первый год великого суда над ведьмами, незадолго до начала войны. Это был 1617 год по нынешнему календарю. Позже мне вменяли в вину даже мой год рождения. Город был небольшим и грязным. Я помню запах хлеба, помню, как сестра показывала мне животных из звезд на ночном небе. Она была старше меня. Наверное, тогда я был счастлив. Но тот край вновь занимали католики, и многие жители пребывали в страхе. На дорогах разбойничали бандитские шайки. Шли дезертиры, бежавшие от ужасов войны. Когда мне исполнилось семь, а сестре одиннадцать, на севере разразился голод. Виноградники погибли от неожиданных заморозков, и в этом бедствии обвинили ведьм и колдунов. К тому времени наши таланты уже проявились. Мы единственные из всех детей на нашей улице никогда не болели. Я дважды падал в огонь безо всяких последствий. Когда мать ударила сестру за то, что та заговорила с солдатом, от удара не осталось и следа. И вот мать отвела нас к епископу. Там нас решили испытать и проверить, уж не колдовство ли это. Сестра настояла на испытании водой. Считалось, что если человек не утонет, то Бог подтвердил его невиновность. Конечно, хаэлана утопить невозможно, — резко подвел итог Бергаст. — Но после этого на нас стали смотреть с еще большим подозрением. Никто не верил, что к нашему спасению причастен Бог. Нас сочли порождением дьявола.

Сестра моя была высокой и достаточно сильной для своего возраста, и в тот день, когда нас освободили, она взвалила меня на спину и пошла прочь. Мы оставили Вюрцбург, нашу мать и все остальное позади. По дорогам брели толпы голодных солдат, но все равно было безопаснее, чем дома. Она никогда не бросала меня, — продолжил тихо Бергаст. Он повернул нож, проверяя лезвие на остроту, и возобновил работу. — Тогда мы, конечно, не знали, что это такое — наш талант. Не подозревали, какая нас ожидает жизнь, как мы будем следить за пролетающими годами. Первым другим талантом, с которым мы повстречались, был костяной ведьмак по имени Мигель, служивший на торговом судне из Нидерландов. Он-то и рассказал нам про остальных. И о том, что существуют безопасные места для таких, как мы.

— И поэтому вы стали управлять Карндейлом, доктор Бергаст? Чтобы сделать такое безопасное место?

Бергаст тихо отложил нож и обмотал руки тряпками.

— Нет, — ответил он.

Марлоу наблюдал за ним с испугом.

— Мы видели такое, что сейчас кажется сном, — пробормотал Бергаст. — Когда началась война против Первого Таланта, решившего навязать всем свою волю, мы были слишком молоды. Война настроила талантов друг против друга, сломала их. Нас и так было мало, а тут мы сами стали истреблять себе подобных. Однажды я видел Аластера Карндейла издалека. Под конец войны, когда он потерпел поражение. Я помню, что ощущал исходящую от него силу, некое притяжение. Мне хотелось… подойти к нему. Поднять ему голову, помочь выпить воды. Самый ужас в том, что его любили. Такова была его темная сила.

— Но вы пришли сюда, чтобы убить его, — прошептал Марлоу. — Но если вы…

— Именно поэтому я и пришел сюда, потому что ощущал тягу к нему. И понял, что испытать ее могут и другие. Ему нельзя давать свободу. К нему тянутся даже другры — те самые, которые были посланы сюда, чтобы охранять его. А теперь они уничтожают нас, убивают наших детей по его велению. Ну уж нет. Я повидал достаточно детских смертей. И готов не просто перерезать ему горло, если это поможет делу.

— Ох, — не удержался Марлоу.

— Я тебя напугал?

— Немного, — ответил Марлоу честно, потому что не знал, что еще сказать. — Иногда вы меня пугаете. Но, наверное, вы не специально. Возможно, вы хотите показаться добрым. Просто… просто для вас это трудно.

Бергаст мрачно усмехнулся:

— Представляю, кого я только не напугал на протяжении столетий! Интересно, рассказывают ли они своим детям страшилки про брата с сестрой, которые говорили с причудливым акцентом и не старели, которые казались похожими на ведьму с колдуном? Мы видели, как Испанию захлестывает волна золота, ввозимого из Нового Света. Видели поля сахарного тростника в Вест-Индии, где трудились измученные до смерти рабы. Видели Нью-Йорк, когда он был еще заросшим лесом тихим островом. Я помню возбужденную толпу на улицах революционного Парижа. Мы с сестрой были среди тех, кто смотрел, как гильотина собирает свою кровавую жатву, видели, как отрубали голову самому королю. На площади тогда продавали пряники.

— И где она сейчас, ваша сестра?

— Мы выросли и расстались, — тихо ответил Бергаст. — Стали на многое смотреть… по-разному. Но она до сих пор живет здесь, всегда со мной.

Он трижды постучал по сердцу своим черным кулаком. На лице его отобразилась такая скорбь, что Марлоу стало не по себе.

— Вы так и не назвали ее по имени, доктор Бергаст. Ни разу.

Старик провел большим пальцем по пересохшим губам, погруженный в воспоминания, но потом собрался, замотал лицо тряпками и отвернулся.

— Хватит на сегодня вопросов, — пробормотал он сквозь ткань. — Тебе нужно поспать. Надолго мы здесь не задержимся.

В ту ночь Марлоу приснился Чарли.

Вот только это было не совсем сном. Он понимал это, даже стоя в тумане своего Сновидения, даже когда шагнул вперед. Он снова был в серых комнатах перед черным полированным зеркалом.

Но вместо своего отражения он увидел Чарли.

Чарли, который обернулся, ощутив приближение Марлоу, а после встал и подошел поприветствовать его.

На лице друга отражались удивление и недоверие. Марлоу прижал свою маленькую ладонь к зеркалу, и Чарли, словно подражая отражению, сев на колени, сделал то же самое. Чарли выглядел выше, старше, в его глазах читалась печаль, которую Марлоу раньше не замечал. На прижатой к гладкой поверхности руке виднелись темные пятна, шевелящиеся, словно живые, ползающие, сходящиеся и расходящиеся. Марлоу знал, что это такое. Пыль. Пыль, оставшаяся от Джейкоба Марбера.

И все же он не испугался. Просто удивился. И ощутил поразительное одиночество, отчего на глазах у него выступили слезы, и ему пришлось вытереть их рукавом, чтобы друг не заметил, что он плачет. Марлоу не понимал, что видит — то ли воплощение своих желаний, то ли реальную попытку с ним связаться.

И тут Чарли заговорил:

— Мар? Как это… Ты слышишь меня? Мар, это ты?

Марлоу почувствовал, как уверенно кивает. Он хотел ответить, но что-то остановило его. Лицо друга казалось далеким, как будто их разделяли годы.

— Мы идем за тобой. Я, Элис и Рибс, мы идем. Существует второй орсин. Мы найдем его, а потом я пройду через него, чтобы найти тебя. Я выведу тебя. Ты меня слышишь? Мар? Ты меня слышишь?