— Он до сих пор жив. Так сказал испанский глифик.

— Но он сказал и то, что второй орсин запечатан, — с горечью в голосе произнес Чарли.

Комако будто пропустила эти слова мимо ушей:

— Ты не виноват. Не виноват в том, что с ним случилось.

— Да.

— Мы все надеемся, что он вернется.

— Да.

— И мы вернем его. Найдем способ.

Комако быстро заморгала и отвернулась, но не сумела скрыть от него слезы в глазах.

— Я другая, Чарли, — продолжила она. — Другая. Я не могу выносить все эти убийства и смерти. Просто у меня такой талант. И у меня это получается, но я не хочу этого.

Чарли вздохнул, ощущая, как громко бьется сердце у него в груди.

Внезапно Комако отстранилась и устремила взгляд в сумерки. Чарли тоже услышал это: низкое рычание и приглушенные звуки разрываемой плоти. Они доносились откуда-то слева. Комако быстро двинулась туда по густой траве.

Чарли последовал за ней, огибая скалистые выступы и напрягая зрение. Сумерки сгущались. Запахло кровью. В траве, скрючившись над трупом дикой собаки, шевелилось нечто огромное и тяжелое, с черной шерстью. Чарли никак не мог разобрать, что же это такое. С влажным треском голова собаки отлетела в сторону, странная тварь замерла, и Чарли ощутил покалывание в руках, тут же сменившееся холодной, незнакомой болью. Комако уже притягивала к себе пыль, а Чарли не мог пошевелиться. Тут огромная тварь встала во весь рост, повернулась к ним, и они смогли ее рассмотреть.

Это был кейрасс. Кейрасс Элис. Со множеством ног, с четырьмя прищуренными глазами со зрачками в виде песочных часов, полудикий, бьющий хвостом по трупу собаки.

— Господи, — прошептал Чарли, ощущая, как бешено бьется его сердце.

Он слышал рассказы о кейрассе от других, но никогда не видел его сам. И никто не видел, со времен Карндейла, когда тот в ярости сражался в пылающем поместье и когда Элис отдала ему клависы, которые существо проглотило, тем самым освободившись. «Эта тварь абсолютно дикая», — подумал Чарли, ужасаясь. Она же сражалась с другром в Лондоне, она же убила Джейкоба Марбера. Но когда Чарли нервно шагнул назад, кейрасс уменьшился, сжавшись сначала до размеров дорожного чемодана, затем кресла, а после обыкновенной кошки. Дикая собака лежала, разорванная на части; внутренности ее были разбросаны, словно в знак предупреждения, но кейрасс просто смотрел на Чарли возмущенными желтыми глазами, как бы говоря: «И что? Как будто ты никогда не делал ничего подобного!» И тут же принялся лениво слизывать кровь с белой передней лапы.

— Чарли? — прошептала Комако, продолжая настороженно сжимать веревку из пыли, но смотрела она теперь не на кейрасса, а на Чарли.

Точнее, на голубое свечение, исходящее от знаков на его зараженной руке. И на тонкую веревочку из пыли, висевшую над той и извивающуюся, когда Чарли удивленно поворачивал запястье. Наконец он разжал пальцы — и облачко пыли рассеялось.

Он поднял голову в недоумении.

— Это невозможно, — с ужасом прошептала Комако.

Позади нее, на западе, погружалось во тьму красноватое небо, и глаз ее не было видно.

— Как ты это сделал, Чарли? Как, черт возьми, ты это сделал?

Хмурым серым утром, в последнюю спокойную неделю зимы 1883 года, из Фолкстона вышел совершенно обычный пароход. Пока он медленно пересекал воды Ла-Манша, вдоль его бортов выстроились семейства англичан, показывающих на чаек и с любопытством разглядывающих пропадающие вдали белые утесы. Никому даже в голову не приходило, что, кроме них, на борту судна находится кое-что еще, что можно назвать настоящим ужасом, воплощением зла. В Булони-сюр-Мер рыбаки, чистившие на деревянном пирсе свои сети, оставили это занятие, чтобы понаблюдать за прибытием пассажиров, радостно устремившихся к таможне под крики гостиничных зазывал и кучеров с улицы. Вдоль бледного песчаного пляжа, холодного и унылого, выстроились оставленные на зиму деревянные конструкции для купания. На холме в лучах солнца вырисовывались стены старого замка.

Никто не обратил внимания на девушку в синем плаще, с грубо заплетенными в косы черными волосами и развевающимся при ходьбе лоскутным платьем. А если же кто-то и замечал ее, то нечто в ее облике заставляло сразу же отвести взгляд. Под глазами у нее темнели синяки, на шее поблескивала монета. Со стороны она походила на молодую гувернантку или горничную, только со смуглым лицом и перчатками на руках, никого не сопровождающую и не несущую никакого багажа. У трапа возле таможни туристы неосознанно отшатывались от нее, словно от ледяного сквозняка.

Но любой, кто хотя бы ненадолго задержал взгляд на этой девушке, заметил бы, как она бесшумно вынырнула на засаженные деревьями переулки мимо приезжих англичан, столпившихся у работающих за монеты телескопов, и скользнула мимо гостиниц, не останавливаясь в поисках ночлега или еды. Он увидел бы тень, которую она отбрасывала на булыжники, вытянутую и немного пугающую, и удивился бы этому странному зрелищу, пока девушка пересекала древнюю площадь у собора, спускаясь к окраине, а затем исчезая по старой дороге в Сент-Омер, которая вела в Париж и переходила в еще более древнюю дорогу, ведущую к Риму.

«Вот идет девушка, беззащитная и одинокая. Бедняжка», — мог бы сказать любой сторонний наблюдатель.

Только она совершенно не нуждалась в защите и вовсе не была одинока.

Даже устало шагая прочь от Булонь-сюр-Мер по голой сельской местности, Джета Вайс продолжала ощущать, как за ней тянется другр, оставляя за собой шлейф дыма.

Такова уж особенность тени. Оторваться от нее можно лишь в темноте.

За несколько долгих недель, прошедших после разрушений в Водопаде, она исхудала телом и утомилась душой. Ощущала себя выжатой как лимон, погруженной в свою печаль, не понимала, как теперь ей жить после смерти Клакера, после его жестоких слов, произнесенных, когда он бросил ее в запертой клетке. Какое-то время она бродила по переулкам Уайтчепела, отнимая у незадачливых прохожих еду, монеты и все остальное, что ей могло понадобиться, а иногда просто нападая на них ради развлечения. По большей части ее жертвами становились пьяницы, уличные бродяги и неимущие бедняки. Порой, притаившись на углу, распустив волосы поверх своего лоскутного платья, она пустыми глазами наблюдала за суетой погруженного в туман города. И тогда в голове ее кружила единственная мысль о том, что Клакер Джек отправил ее умирать, бросив на растерзание личу. Тот самый Клакер Джек, что однажды спас ее и оберегал ее все эти годы, пусть и общался с ней по большей части с помощью Рут. Единственный, кто проявлял к ней доброту. Ныне мертвый, растерзанный собственной матерью или раздавленный обломками шатких конструкций под Водопадом в своем утонувшем королевстве. А она ощущала себя настоящей дурой.

И все это время на краю ее зрения находилась другр — ничего не говоря, ничего не требуя, но и не покидая ее. Другр со своей сладостной и тоскливой печалью. Постепенно, по мере того как ужасы Водопада растворялись в памяти, а желтый лондонский туман продолжал клубиться вокруг ног, мысли Джеты обращались к тому юноше, который впитал в себя испорченную пыль, Чарли Овиду.

Чарли, убитому Майкой, по словам этого малолетнего головореза, но оказавшемуся живым у Водопада. И выжившему, по словам другра.

Джета вспоминала его таким, каким видела в эдинбургском соборе, когда он пытался проявить к ней доброту и умолял выслушать его. Таясь в переулках Уайтчепела или спускаясь к верфям, мимо которых проносилась бурая Темза, она наконец осознавала, что Клакер Джек лгал ей и о природе ее собственного таланта. Она не была никаким монстром или чудовищем во плоти. Проходили недели, и другр — ныне тихая и печальная — заговорила о том, что Джета достойна лучшего, что она должна жить и что сама может выбирать свой путь. «Кем же ты станешь, Джета Вайс? Твоя жизнь принадлежит лишь тебе. Живи дальше». И постепенно, словно оправляясь от болезни, Джета начала верить этим словам, поворачивала голову, выискивая другра в темноте, пока мимо с грохотом проезжали повозки.