Их было шестеро, и каждый держался сам по себе, а вокруг них стремительно, с грохотом, неслись буйные потоки воды. Они цеплялись изо всех сил, пока темный глифик не пропела беззвучно: «Отпускайте, отпускайте, отпускайте».

Все это время они подчинялись немой музыке, даже несмотря на то, что стремительные воды обрывали их ветви с нежными листьями и трепали одежду. Они держались. Бетон вокруг них поддавался, крошился, вода давила черным холодом. Они чувствовали, как меняется песня, как смягчается и ослабевает в ней всепоглощающая грусть, как к музыке примешивается нечто вроде облегчения. Глифик пела о миссис Фик, освободившейся, опустившейся на колени в полумраке, и о Чарли, стоящем над телом лича. Пела об утопленниках и погибших. Пела о великом и сладостном разрушении. Ибо и сама глифик умирала с благодарностью; время ее подходило к концу.

Сила воды казалась неодолимой. Один из шестерых почувствовал, как пальцы его медленно отслаиваются, а затем разжимаются. Он заметался, покачиваясь из стороны в сторону, продолжая держаться некоторое время, но в какой-то момент потоком его сшибло с ног, он поплыл по течению, перевернулся и перевалился через край обрыва над водопадом. После потерял хватку и второй: его тоже понесло потоком в водопад. За ним последовал третий. Один за другим они сдавались перед яростью воды, и их смывало, по пути ударяя о пол и стены.

Последний, Шеймус с добрейшим сердцем, ощутил, как остальные удалились и пропали, закрыл глаза и отпустил хватку. Воды легко понесли его прочь. Он ничего не чувствовал.

Сидевшая в ветхом фургоне Дейрдре издала ужасный крик, а песня темного глифика погасла, как фосфорная спичка в дыму.

В сумерках, задыхаясь и всхлипывая, Джета выбралась из подземного канализационного туннеля.

Живой.

При падении она ударилась о жесткую, как бетон, воду, и кости ее словно разлетелись вдребезги, а после она вынырнула из бурлящего потока, который нес ее по туннелю, то и дело захлестывая с головой или швыряя на стены. Пока она то теряла сознание, то приходила в себя, кости ее срастались.

Темный туннель был широким и извилистым. Вокруг нее плыли обломки, куски платформ и обмякшие тела погибших. Сверху, из каких-то потайных шахт, иногда падал слабый серый свет, выхватывая из тьмы зеленоватую воду. Джета не имела ни малейшего представления о том, сколько времени она так плывет и где находится. Она долго стояла на мелководье, сгорбившись и дрожа. По рукам и лицу стекала кровь, все тело было покрыто синяками. Потом она попыталась выбраться наружу, с трудом переставляя ноги, между которыми путались заляпанные грязью юбки. Длинные волосы разметались и падали на лицо спутанными прядями. Обеими руками она раздвинула их, и костяные пальцы ярко блеснули в полумраке.

Джета не могла унять дрожь. На нее вдруг нахлынули все пережитые ужасы: лич, Клакер, его жестокость, его предательство. Он никогда не любил ее. Она не была ему никакой дочерью. Перевернувшись на спину, она закашлялась, задыхаясь. Подолы юбок медленно колыхались в бесцветной пенистой воде. Стены были заляпаны вонючей грязью. Сейчас он, должно быть, уже мертв. Клакер Джек мертв.

И тут послышался голос:

— Пыль исчезла, Джета Вайс. Мальчишка исчез.

Позади нее вспыхнуло голубое сияние. Она медленно повернулась. На дорожке, идущей вдоль канавы, колыхался призрачный силуэт с непроницаемыми и неподвижными чернильно-черными глазами. Джета видела в нем перемены. Она проглотила комок в горле, не зная, что сказать. Да и что ей теперь говорить, что делать?

Мальчик наклонил голову, и жест этот показался Джете не совсем человеческим. Будто услышав ее мысли, он ответил:

— Что ты будешь делать дальше, кем станешь… разве это уже не предопределено?

Повеяло холодом, и Джета поняла, что изменился не только призрак, но и их отношения.

— Я не то, кем ты меня считаешь, — прошептал он, и голос его показался странным, слишком взрослым для ребенка. — Ты не видела меня таким, какой я есть на самом деле. Это не мое лицо.

Джета вытерла рукой лоб. В туннеле будто стало еще темнее.

— Что… что ты хочешь этим сказать? Кто ты?

— Это мой мальчик. Мой сын.

Джета уставилась на призрака, на его маленькое личико. Глаза его казались неправильными, не детскими, словно из-за маски выглядывало нечто не совсем человеческое.

— Мне не хотелось обманывать тебя. Но найдутся такие, кто скажет, что я желаю тебе зла… Мне было страшно, Джета… Страшно показать тебе свой настоящий облик.

Кожу рук стало покалывать. Ей захотелось закричать и побежать. Закричать, что ей все равно, что ее уже тошнит от пыли и от лжи Клакера, от лжи призрака и его самого, от всего. Но она продолжала стоять, застыв на месте. С черных всклокоченных волос капала вода, лоскутное платье намокло и отяжелело.

— В тебе заключена великая сила, Джета Вайс. Если только ты позволишь себе стать тем, кем тебе суждено быть.

— Что… что ты такое? — прошептала она.

— О дитя. Разве мы не те, кем хотим себя представлять?

В тот же миг очертания призрака размылись, и его засиявшее лицо стало преображаться. Джета увидела старика с длинными бакенбардами и белыми слепыми глазами; девушку на костылях; высокого мужчину в старомодной одежде. Образы сменялись один другим, пока, наконец, призрак не принял облик женщины в старомодном платье с высоким воротником, с темными волосами и темными, преисполненными знаниями глазами. Распахнув свисающий на ее плечах плащ, она подняла серые и высохшие, как у мертвеца, руки. Джета неуверенно попятилась. Но привидение продолжало изменяться, становясь все выше и полнее, пока не нависло над ней, прижав руки к потолку туннеля. Из призрачных очертаний вытянулась вторая пара рук — пульсирующих, чудовищных, — которую привидение сложило на груди. Тьма вокруг него усилилась, стала жидкой и черной, словно поглотившей последние остатки света, а исходящее изнутри сияние стало невообразимо ярким.

Джета в ужасе уставилась на вытянувшуюся челюсть твари. На лбу ее торчало нечто вроде рогов, хотя в таком ослепительном свете разглядеть четко их не получалось. Девушка прижала руку к глазам, испугавшись так, как не испугалась в детстве, когда ее бросила семья, а этот грубоватый англичанин Коултон забрал ее в мир шума, грязи и машин; впервые в жизни ее охватил всепоглощающий страх.

— Не бойся, — прошептала другр, широко разводя руки в знак благоволения. — Меня знают под разными именами, часто пугающими. Но для тебя, Джета Вайс, я навсегда останусь другом. Знай же, что за пределами этого мира существует иной — мир, где пробуждается нечто ужасное. И прямо сейчас в нем находится мой мальчик. Мой сын. И ему грозит великая опасность.

Джета прикрыла глаза, пытаясь отдышаться. Уж слишком ярким было сияние, исходящее от существа, дыхание которого мягко касалось щеки и словно манило за собой.

— Так ты поможешь мне, Джета? Пыль еще можно найти. Ты пойдешь вперед и изменишь мир к лучшему?

На фоне белого неба кружились хрупкие и трепетные костяные птицы.

За ними наблюдал ребенок в лохмотьях — маленький, в серой одежде на фоне темно-серой черепицы крыши, с испачканными грязью ручками и щечками. Маленький, как кролик. Маленький, как камешек в ботинке.

А таким и нужно быть, если не хочешь, чтобы тебя заметили.

Вокруг него простирался город мертвых с потускневшими от тумана крышами, с темными неподвижными очертаниями холодных дымоходов. Внизу, в сырых переулках, клубился белый туман, из которого доносился шепот. Шепот голодных духов. Они шептали всегда. И становилось понятно, что это не туман вовсе.