— Это свод знаний о глификах… Поразительно. Несколько столетий назад Аластер Карндейл связал между собой все таланты. И глифики единственные, кто может проникнуть в эту… ткань, сеть или паутину. В этой книге она называется «Сновидение». Благодаря ей глифики чуют другие таланты, они способны перемещаться по ней. А при достаточных силах могут даже встречаться с другими глификами, прикасаться к ним.

— Но…

Миссис Фик подняла руку:

— Глифик в Париже был убит, и его сердце поместили в орсин, чтобы запечатать его. Тот глифик умер. Но его сердце… до сих пор живо. Именно оно и питает печать. Я уверена, что сердце глифика до сих пор связано со Сновидением. Другие глифики и по сей день могут ощущать его и прикасаться к нему.

Оскар кивал, стараясь поспевать за рассуждениями миссис Фик, которая осторожно переворачивала хрупкие страницы, что-то отыскивая. Он вглядывался в странные надписи на греческом, сделанные выцветшими коричневыми чернилами.

— Глифику нелегко ориентироваться в Сновидении, — продолжила она. — Чем дальше он намерен странствовать в паутине, тем мощнее должна быть его сила. Там можно заблудиться на долгие годы. Но достаточно мощный глифик… может ходить по нитям. И дойти даже до Парижа.

— Как паук.

— Именно. Не физически, конечно.

— Но у нас нет глифика, миссис Фик.

— Еще как есть.

Оскар недоуменно заморгал, а затем понял, о ком она говорит.

— Та девочка, которую привезли вы с Чарли? Это о ней вы говорите?

— Ее зовут Дейрдре, — глаза миссис Фик блеснули в мерцании свечей. — Если она поймет, что нужно искать, то сможет добраться до сердца глифика, сможет прикоснуться к нему. Успокоить его. И оно распечатает орсин. Здесь так и говорится — это возможно.

Оскар медленно провел рукой по ее рукаву, внезапно разочаровавшись.

— Но она ведь искаженный глифик, миссис Фик? Не настоящий. У нее нет сил настоящего.

Старуха закрыла книгу. Ее глаза налились кровью, седые волосы растрепались. Отложив том в сторону, она подошла к дальнему краю алтаря, проводя пальцами по шершавому, неровному камню. Сначала Оскару показалось, что она расстроена, но затем он понял: это вовсе не так.

— Агносценты почитали определенные места, которые были для них священными, Оскар, — начала миссис Фик тихим голосом. — Сокровенные места, где сближались миры мертвых и живых. Одним из них был Карндейл. Как и община в Париже, я полагаю. Это одна из причин, по которым в них располагались орсины. Но были и другие. В таких местах обычно и живут глифики, ведь там их сила возрастает многократно. Скажи, на что это, по-твоему, похоже?

Она показала жестом на алтарь.

— Не знаю. Место поклонения… жертвоприношения?

— Присмотрись, Оскар.

Приглядевшись, он вдруг понял. Углубление в камне своими очертаниями напоминало матрас, на котором долго лежал человек. Это был вовсе не алтарь, а нечто вроде кровати.

— Я уверена, что здесь как раз одно из таких мест, — пробормотала миссис Фик. — Когда-то здесь веками лежал глифик. Мы совсем рядом со Сновидением. И если привести сюда Дейрдре…

— Она сможет войти в него, — закончил Оскар едва слышно.

Миссис Фик кивнула, пламя свечи играло тенями на ее лице.

— Ну что, попробуем? — прошептала она.

В те долгие дни, что последовали за обнаружением кейрасса, Чарли Овиду казалось, что его тело — его ужасное, покрытое синяками, зараженное тело — не совсем принадлежит ему.

Как будто заползшая ему под кожу пыль обладала своей волей, своими желаниями и в любой момент могла заставить его тело делать то, что оно не хотело. Например, исцеляться или скручивать пыль веревкой вокруг кулаков.

Хуже того, Чарли снова стали сниться сны, подобные тому, что он видел той ужасной ночью в Лондоне, когда лежал в старой комнате миссис Харрогейт на Никель-стрит-Уэст, в ту ночь, когда миссис Фик пыталась и не смогла вытравить из него порчу Джейкоба Марбера. Он просыпался на промокшей простыне, с колотящимся сердцем, поднимался в темноте, дрожа, а после стоял обнаженный у ставней, вдыхая тихий воздух сада, пока пыль под его кожей тускло серебрилась в лунном свете. В снах к нему, конечно, приходил Марлоу. Одинокий, плачущий от страха. Друг медленно появлялся из темноты — сперва ладонь, потом рука, затем все тело, двигающееся будто на ощупь, — но, когда появлялась голова, на ней не было никаких черт, а место лица занимала одна лишь темнота, будто он превратился в то, что его пугало.

«Не все сны вещие», — повторял Чарли, дрожа и пытаясь заставить себя поверить собственным рассуждениям.

Тем временем Комако — может, с отвращением, а может, и просто испугавшись, — избегала его. Это было заметно. Она выходила из комнаты при его появлении, вставала из-за стола, когда он садился. Чарли понимал, что он поступил неправильно, притянув к себе пыль в страхе, и что это выглядело жутко. И все же, оставаясь один, иногда он пытался сделать это вновь: щелкал пальцами, сжимал кулаки. Ничего не получалось, словно все произошло тогда против его воли и не по его вине. Но Комако не позволила ему объясниться. В тот день он принес миску с молоком для кейрасса и оставил ее в высокой траве — просто так, на всякий случай. Иногда после обеда он стоял у ограды загона, наблюдая за черными домашними козами, ни о чем не думая. В конюшне он заставал Лимениона, который таскал сено и разгребал стойла. Лошади спокойно воспринимали его присутствие. После обеда он иногда играл в комнатах с самыми маленькими талантами в пятнашки, обручи или догонялки. Малыши со звонким смехом разбегались от него. Только однажды он окликнул Комако, притаившуюся на балконе и следящую за ними.

Она не ответила.

Кэролайн нашла Дейрдре лежащей в пятне солнечного света у окна их спальни. Она была не одна: рядом с ней сидел мальчик, руки которого казались темными на фоне ее бледной кожи. Набрав воды в маленькое блюдечко, он смачивал пальцы и проводил ими по ее узловатым корням. Ее лицо с закрытыми глазами было обращено к свету, шея вывернута под неестественным углом, но в целом она казалась умиротворенной. И издавала тихое, почти музыкальное гудение.

При виде пожилой женщины мальчик вскочил на ноги:

— Извините, миссис Фик. Я… я просто подумал, что ей, наверное, одиноко.

Джубал. Так его звали. Кэролайн помнила, как Элис привела его тогда в лавку, сразу же после пожара в Карндейле. Ему было не больше десяти лет, но, несмотря на рост и возраст, он казался очень добрым и храбрым. Тогда его кудрявые волосы были коротко подстрижены, а рубашка с длинными рукавами перепачкана кровью его лучшего друга. Несмотря на обожженную руку, он глядел на нее с мягкостью и доверием, а позже, не в силах заснуть от пережитых кошмаров, лежал, свернувшись калачиком, среди детей-глификов. И вот теперь он оказывал Дейрдре ответную любезность. Кэролайн размышляла о Бергасте, о том, что он сделал с ее подопечными, о том, как мало он ценил их, — и ее вновь охватил гнев. Она подумала о тех малышах, которых потеряла в Лондоне. «Нет, которые погибли в Лондоне, признай это», — сказала она себе и не сразу смогла ответить.

Мальчик не сводил с нее огромных глаз.

— Все в порядке, Джубал, — наконец заставила себя сказать она, понимая, насколько ужасно выглядит с всклокоченными волосами и налитыми кровью глазами.

Оскар даже подумал, что она сходит с ума.

Когда мальчик удалился, Кэролайн легла на твердый пол рядом с Дейрдре, погладила почки на концах самых маленьких побегов и нежно сжала их в ладонях.

— А у тебя появился еще один друг, как я погляжу, — пробормотала она. — Да и Чарли хочет тебя увидеть. Он спрашивал, когда можно будет зайти. Я сказала, что в любое время.

Девочка не отвечала, но Кэролайн была уверена, что она слушает.

— Дейрдре… — начала она нежно.

Кора на затылке девочки снова успела немного отрасти и закручивалась, подобно раковине, над одним ухом. В волосах зеленели побеги и крохотные листики в форме сердечек. От них исходил слабый запах земли, солнечного света и глубоких вод.