— Он подарил маме это кольцо, — сказал Чарли. — А когда ее не стало, оно перешло ко мне. Это единственное, что у меня осталось от нее. И от него. Такой же символ я увидел на бумагах мистера Коултона, когда они с Элис явились за мной, иначе бы я с ними не пошел. Так что, наверное, это кольцо спасло меня. Словно отец хотел, чтобы я знал о нем, знал о Карндейле, хотел, чтобы я нашел место, в котором буду в безопасности.
— Я нисколько не сомневаюсь, что так и есть, — сказала Кэролайн, но не стала развивать мысль о том, что когда-то именно из Карндейла отца Чарли отослали в ужасный Лондон и что тот постарался убежать как можно дальше.
— А доктор Бергаст рассказывал вам что-нибудь про… артефакты? — между тем спросил Чарли.
— Артефакты?
Юноша кивнул:
— Он думал, что именно это кольцо спасло меня в орсине. Сказал, что металл переделали, но все равно понятно, какой эта вещь была раньше. Он объяснил, что когда-то было три артефакта. И два были утрачены. Их сделали, чтобы иметь возможность попасть в мир мертвых.
— И зачем твоему отцу нужна была такая вещь?
— Не знаю, — задумчиво ответил Чарли, облизывая губы. — Я про него вообще ничего не знаю. А вы… вы, случайно, не были с ним знакомы?
— Нет, Чарли, — ответила она как можно более мягким тоном. — И мне очень жаль. За долгие годы в Карндейле побывало много талантов. А я уехала оттуда задолго до того, как там появился твой отец.
Поставив на камень две потрескавшиеся чашки, Кэролайн разлила остывающий чай. От огня ее лицо раскраснелось. Она передала одну чашку Чарли и на мгновение застыла, внимательно разглядывая его руку, на которой жутким образом переплетались замысловатые узоры.
Ее внимание не укрылось от его глаз. Наклонившись, он поставил чашку на камень, осторожно снял пальто и заживающими пальцами расстегнул и закатал рукав зараженной руки до самого локтя. Под кожей пульсировали тонкие и вытянутые, как артерии, щупальца пыли.
— Не знаю, стал ли я теперь частью другра. Интересно, что сказал бы насчет этого отец. Или мама.
— Они бы любили тебя таким, какой ты есть, — уверенно ответила миссис Фик. — Внутри ты не изменился.
Чарли поднес чашку к губам, но пить не стал.
— Наша кожа — это история нашей жизни, — продолжила она.
Отстегнув искусственную руку, Кэролайн держала ее словно экспонат и поглаживала кончиками пальцев другой руки. Нежно-розовую кожу, покрытую шрамами, похожими на складки старой ткани.
— После этого я считала себя уродиной. Мистер Фик уверил меня в том, что это не так. Он сказал, что шрам — это просто память нашего тела о мире. Он говорил, что это история нашего становления. Он был мудрым и добрым. Ты не должен стыдиться того, что случилось с тобой, Чарли. Это вина всего мира. И ты еще здесь.
Чарли слегка улыбнулся:
— Вы скучаете по нему?
— Каждый день, — ответила она, а затем подула на чашку и отхлебнула из нее. — Но он ушел так давно. И прожил хорошую, долгую жизнь. В Карндейле я была клинком, одной из сильнейших. Иногда таланты угасают медленно. Но не в моем случае. Мне было восемнадцать. Я поднимала бочку — даже не помню зачем, кажется, мы чистили кладовку, — и тут из меня просто разом вытекли все силы. Бочка сильно ударила меня по руке. Раздробила ее. Мне повезло, что я выжила. Генри Бергаст разрешил мне остаться в лазарете, пока я не окрепну настолько, что смогу уехать.
В свете костра Чарли внимательно прислушивался к ее словам.
— Там, в лазарете, меня часто посещал мистер Фик. Я пребывала в ужасном состоянии, но он был добр и терпелив со мной. Необычный гость Карндейла. Он не принадлежал к миру талантов, но его все равно приняли. У Генри Бергаста была для него работа. Он был анатомом, ученым и иллюстратором, получившим образование в Неаполе. Позже стал членом Королевской академии, благодаря своим акварелям. И я влюбилась в него. Влюбилась раньше, чем он в меня. Ему было гораздо труднее смириться с разницей в возрасте. Мы познакомились, когда ему было сорок три, а умер он в шестьдесят восемь. Я прожила с ним двадцать пять лет. И с тех пор никогда в жизни не любила другого мужчину.
Она выплеснула остатки чая в огонь.
— Странно сейчас вспоминать все это. Тогда же в Карндейле жил капеллан, заклинатель по имени мистер Вули. Он тоже давно умер. Но он обвенчал нас за день до моего отъезда. Я уехала из института невестой. Уверена, что это был единственный подобный случай.
От воспоминаний ее глаза потемнели. Чарли подумал, что, несмотря на прожитую жизнь, душой она еще молода. Некоторое время они сидели молча.
А потом, к собственному удивлению, Чарли, сбиваясь, заговорил о Марлоу. До этого он мало что рассказывал о сияющем мальчике. Может, потому, что после рассказа миссис Фик о муже эта история тоже потребовала своего выхода. Так или иначе, но при слабом свете костра на опушке тихого леса он начал описывать их расставание на краю орсина, когда тьма его затопила монастырь на озере Лох-Фэй. Он рассказывал о мужестве друга в те моменты, когда вокруг них стонали и кричали духи мертвых, о своей печали и о том, какой маленькой казалась рука мальчика в его руке. Глаза Чарли наполнились влагой и заблестели в свете костра, но он не сделал ни единого движения, чтобы вытереть их. Миссис Фик не знала, насколько юным был Марлоу, и удивилась его возрасту. Чарли потянулся к огню и разгреб угли. Лицо его наполовину скрывал мрак, и иногда он делал паузу, чтобы подобрать верное слово, желая передать свою историю как можно правильнее.
— Я никогда никого не просил куда-то меня принимать, — сказал он наконец под слабый треск костра. — Я не желал быть талантом. Я ненавидел свой дар. А когда утратил его, мне захотелось, чтобы он не пропадал. Иногда мне кажется, что жизнь — это когда ты соглашаешься с тем, от чего не можешь отказаться, когда все равно приходится идти дальше, хочется тебе или нет. Понимаете?
— Понимаю, — прошептала миссис Фик.
— После смерти матери я остался совсем один. И прожил один большую часть детства, миссис Фик. Когда Элис и мистер Коултон забрали меня из Натчеза, я не имел ни малейшего представления о том, что такое семья. Я совершал ужасные поступки. Мне приходилось идти на все ради выживания. Но Марлоу с первых дней, как мы оказались в доме миссис Харрогейт, словно разглядел во мне что-то хорошее, и потом, когда он это сделал, разглядел и я. Не знаю, как это выразить. Раньше я не понимал, насколько это важно. Ну, чтобы тебя как следует разглядели.
Чарли медленно провел рукой по глазам.
— Меня мучит сама мысль о том, где он сейчас находится и что переживает. Я мало что помню, но это было страшное место, я это знаю. И я позволил ему пройти через орсин одному. Я потерял его. И сейчас мне больнее, чем от настоящих ран и переломов. Боль вот здесь, — он постучал по своему сердцу. — И ее не излечить, пока я все не исправлю.
— Исправишь, — кивнула миссис Фик. — Ты все исправишь.
Ночь сгущалась. Чарли уже почти заснул у костра, но, с трудом приподняв веки, сказал:
— Миссис Фик. Вы не похожи на других взрослых. Таких я еще не видел, даже Элис не такая.
— Что ты хочешь этим сказать?
Он зевнул, закутываясь в одеяло.
— Не знаю. Я видел, как вы повели себя, когда ваш брат купил этот фургон. Повозка вам не понравилась, но вы притворились, что понравилась.
Миссис Фик немного помолчала.
— Открою тебе один секрет, Чарли, — заговорила она наконец. — Взрослых не бывает. В том смысле, в каком ты представляешь. Есть только дети, которые слишком далеко отошли от своего детства. Конечно, их тела выросли, но внутри сохраняется примерно то же самое.
Однако юноша уже спал, тихонько похрапывая; и она не знала, услышал ли он ее последние слова. Кэролайн поднялась на лавку для кучера и расстелила на ней свое одеяло. Внутри фургона жалобно попискивали дети. Она постаралась выбросить из головы все страхи, воспоминания, историю про ужасную костяную ведьму, надпись агносцентов, чтобы сохранить в себе остатки человечности и не дать темной ночи заполнить освободившиеся уголки ее души.
