— Только попробуй отпустить такую очаровательную радость, как я. — вызывающе прошептала я и, приподнявшись, жадно поцеловала его в ответ.

Получилось нежно и в то же время остро. Антон уже собирался войти в меня, как вдруг я вспомнила, что совсем забыла про подарок.

— Подожди! — лихорадочно выдохнула я. — Мне срочно нужно кое-что посмотреть! Отпусти, пожалуйста. Ну, отпусти!

Выбраться из-под него оказалось непростой задачей. Его руки никак не хотели выпускать добычу. Но, применив все свое женское коварство, я справилась.

И вернулась в спальню с заветной картиной в руках.

Буцефал сидел на кровати с гримасой недовольства и беззастенчиво выпирающей эрекцией, которую не считал нужной прикрывать.

Я послала ему воздушный поцелуй.

— Ну, не сердись. Я сейчас быстро посмотрю. И мы продолжим.

— Я еще могу понять. Но он… нет. — Антон скрестил руки на груди и театрально отвернул голову.

— Ммм… — улыбнулась я, подыгрывая ему, — Возможно, мои губы сумеют вымолить прощение?

— Идет! — моментально согласился он. — Только, пожалуйста, быстрее.

— Это она! — воскликнула я уже через пару секунд.

— Она? — недоумённо переспросил Антон.

Похоже, его сейчас волновало только одно. И это никак не было связано с подарком Мари.

Но когда я, сияя от радости, показала ему картину с теми самыми фиолетовыми подсолнухами, он вдруг нахмурился. И даже прикрыл своё достоинство тонким одеялом.

— Поможешь мне ее повесить? — воодушевленно спросила я.

— Кажется, у тебя нет подходящего чулана, — саркастично заметил он. Отложив картину, я вернулась на кровать, обвила руками его мужественную шею и мягко попросила:

— Просто посмотри на меня.

Он подчинился, но хмурый взгляд не покидал его лица.

— Ты знаешь художника? Да? В этом дело. Тебе потому она так не нравится?

— Это просто мазня...

— Это… картина твоего брата? — мелькнула у меня догадка.

Он усмехнулся.

— Матвей такого не пишет.

И тогда я поняла.

— Это… ты нарисовал.

Он долго молчал, опустив глаза, словно его тяготили сами воспоминания.

— Мне было семнадцать. Это был единственный раз, когда я рисовал что-то, потому что действительно сам этого хотел. А не для того, чтобы кого-то впечатлить, — и мне не нужны были никакие объяснения, чтобы понять, кого именно он имел в виду. — Я не мог нормально спать и есть, пока не закончил. Впервые я сам возвращался к наброску изо дня в день… А потом…

Он замолчал, и на его губах появилась горькая усмешка.

— А потом? — тихо спросила я, боясь спугнуть его хрупкое признание.

— Оказалось, что я врал самому себе и всё ещё ждал одобрения. — сказав это, он резко отбросил тень прошлого. Вся горечь из его голоса вмиг испарилась. Он широко улыбнулся. — Но потом я повзрослел и понял, что и правда получилась какая-то хрень. Как картина оказалась в доме Лейских загадка даже для меня. Мари может упорно не отвечать на вопросы, если захочет.

Я знала, что он не нуждается в моем утешении. Я знала, что у каждого из нас есть травмы, и мы сами должны наклеить или оторвать пластырь. И у каждого из нас свой путь, даже если мы проходим его не одни.

Но ведь никто не мешает нам составить друг другу приятную компанию, правда?

— Когда я была маленькой у меня была одна дурацкая мечта, — тихо сказала я. — Мне было четырнадцать, и я представляла, как однажды найдут письма, в которых Ван Гог признается, что рисовал свои подсолнухи специально для меня. Конечно, я не была умственно отсталым ребенком, ну, будем надеяться, и прекрасно понимала, что это совершенно невозможно. Но в подростковом возрасте это, как ни странно, меня совсем не смущало. Но… если честно, мне настолько нравится эта твоя картина, что я готова променять все подсолнухи Ван Гога на то, чтобы ты позволил мне думать, что нарисовал когда-то ее для меня. — сказала и потупила глаза.

Я уткнулась взглядом в его идеальный пресс и вдруг почувствовала себя ужасно неловко. И вовсе не из-за того, что сидела рядом с ним совершенно голая, а из-за того, что вывалила на него какую-то абсолютную чушь, которая всегда жила в моей голове. Я никогда никому не рассказывала о своих идиотских подростковых фантазиях, которых у меня было бесконечное число, потому что знала: меня высмеют. А зная чувство юмора Антона, я понимала, что он вполне мог бы это сейчас сделать. Причем, с шиком и фанфарами.

Но я сказала ему это искренне. Без задней мысли. Не задумываясь о последствиях. Так как почувствовала сердцем…

Он молчал. И моя тревога нарастала.Вроде уже взрослая, а говорю мужчине какую-то несусветную ересь.

Антон молча взял мою голову в свои ладони, заставил посмотреть ему в глаза и произнёс с абсолютной серьёзностью:

— Я нарисовал её для тебя. Только для тебя. Радость моя.

А потом он поцеловал меня так страстно и вместе с тем так чувственно и нежно, что во мне расцвели самые прекрасные подсолнухи.