Постепенно музыка и радостные голоса стихли, Оксфорд погрузился во мрак, разбавляемый оранжевым светом фонарей. На кладбище Сент-Джайлс надгробные плиты почти полностью были скрыты под снежными шапками; следы посетителей, оставленные на кипарисовой тропе, практически исчезли. Молодой человек молча кивнул закрывавшему на ключ церковь викарию и остановился перед надгробием, которое за последние четыре с половиной года превратилось в его личную Мекку. Оставленные утром хризантемы тоже были засыпаны свежим снегом, на фоне которого даже белые лепестки казались сероватыми.
— Привет еще раз, — тихо произнес он после недолгого молчания. — Знаю, что мы совсем недавно навещали тебя, но я не мог не прийти снова и не поговорить с тобой.
Он подошел к могиле и смахнул с нее накопившийся снег.
— Недавно я проходил мимо Школы искусств Раскин, которую ты посещала, и вспомнил, словно это было вчера, про тот сочельник, когда я пришел за тобой, чтобы пойти на предрождественский ужин вместе с остальными. Незадолго до этого ты была у врача, который подтвердил твои подозрения: наша малышка уже была на пути в этот мир.
На его губах промелькнула слабая улыбка при воспоминании о поцелуе, которым он одарил жену прямо посреди улицы, услышав от нее прекрасную новость. Мужчина присел на корточки перед надгробием, как это проделывала его малышка накануне утром, и провел пальцем по гравировке: «Потерять ее — это словно потерять замковый камень».
— С тех пор многое изменилось, но я не забыл, что мы с тобой чувствовали в тот день, и каким сверкающим казался тогда снег, — продолжал говорить Оливер еще тише, — Это был самый лучший твой подарок для меня. Единственное, чего нам не хватало тогда для полного счастья… — он помолчал немного и прошептал: — … но все растаяло, словно снег в наших руках.
С невероятным усилием Оливер отогнал воспоминания, положил зонт на траву и взял в руки завернутый в красочную бумагу подарок.
— Наша Хлоя растет сильной и здоровой, Эйлиш. Ты могла бы ей гордиться… Моя мать часто повторяет, что я слишком балую ее таким количеством подарков, и, полагаю, в чем-то она права, но я не в состоянии сопротивляться. Я снова купил ей кое-что в одном из этих игрушечных магазинов, где заказывал подарки для детей прислуги Сильверстоун-Холла, — он приподнял пакет, словно показывая его. — Это кукла… Да, я знаю, что у нее их уже дюжины, но эта мне показалась особенной. Мне подумалось, что она понравилась бы вам обеим, потому что… потому что сделана из ткани и похожа на ту, которая была в твоей комнате в Маор Кладейш. Ты говорила, что она была твоей единственной подругой…
Его голос вдруг надломился, как если бы у скрипки оборвалась струна. Молодой человек сглотнул, склонив голову над оберточной бумагой, скрывавшей кукольное лицо.
— Это… это глупо с моей стороны, правда? Но я не могу перестать об этом думать, как бы ни старался. Не могу забыть о совпадениях и о том, что Хлоя сказала здесь мне сегодня утром — что тебе не нравятся белые цветы, потому что напоминают о тех, которые ты возложила на могилу матери в Ирландии. — Подняв взор, он заметил, что эпитафия расплывается у него перед глазами. И когда это успели увлажниться его глаза? — Об этом знали только ты и я, Эйлиш. Мне в голову приходит лишь одно объяснение происходящему, и я готов отдать что угодно, чтобы ошибиться…
Оливер почти удивился, ощутив струящуюся по лицу влагу. Он оперся рукой о землю, чувствуя сквозь перчатки ледяной холод снежного покрова.
— Я даже не совсем понимаю, зачем пришел сюда, — вдруг выпалил он. Его пальцы вцепились в чахлые пучки травы, словно пытаясь вырвать их, чтобы добраться до жены. — Нет смысла еженедельно разговаривать с камнем, на котором начертано твое имя, когда я вполне могу говорить с тобой напрямую, в моем собственном доме. Ты все время смотришь на меня глазами Хлои, говоришь ее губами, словно ничего не изменилось…
По какой-то странной причине, облеченные, наконец, в слова давно мучившие его сомнения ужаснули Оливера еще больше. Признать происходящее перед кем-то еще превращало подозрение во что-то реальное. Даже если этот «кто-то еще» уже мертв. И с каждым днем умирает все больше.
— Мне говорили, что я привыкну к твоему отсутствию, но они ошиблись. Я не могу идти дальше без тебя, Эйлиш. Я не обладаю ни здравомыслием Александра, ни силой Лайнела… Лишь ты делала меня цельным, а теперь… теперь… — опустошенный, он прикрыл лицо руками и едва слышно добавил: — как бы я хотел уйти вместе с тобой…
Было так холодно, что слезы почти обжигали щеки. Оливер попытался их смахнуть, радуясь, что никто его сейчас не видит.
— Единственное, что меня утешает, это осознание того, что с каждым днем наша встреча всё ближе, — мужчина с видимым усилием поднялся на ноги, взял зонт и куклу для Хлои. Нравится ему это или нет, пора возвращаться. — Счастливого Рождества, любимая, — прошептал он.
Необходимость оставить ее здесь в канун Рождества причиняло Оливеру такую боль, что он с трудом заставил себя не оборачиваться, покидая кладбище. Казалось, что-то тянулось к нему из глубин, какая-то ее часть, похороненная здесь четыре года назад. «Лучше не говорить Лили и матери об этом последнем визите, они и так слишком волнуются за меня».
Его младшая сестра, которую он называл леди Лилиан до того, как обнаружилось их родство, уже год как жила вместе с ним и Хлоей в его доме на Полстед-роуд. Мать часто навещала их, особенно с тех пор, как две другие ее дочери, леди Филлис и леди Эвелин, отказались признавать Оливера в качестве наследника двадцать пять лет спустя после его рождения. Все это время он ощущал себя виноватым в сложившейся ситуации, пока леди Сильверстоун не заверила его, что ее жизнь стала гораздо спокойнее, с тех пор как Филлис и Эвелин сожгли за собой последние мосты. «Они слишком похожи на своего покойного отца, — сказала она тогда, — так что иметь их рядом не представляет никакого удовольствия». Дабы избежать проблем, Оливер настоял на том, чтобы поселиться с дочкой в Оксфорде после смерти Эйлиш, при этом они часто приезжали в Сильверстоун-Холл с визитом. В засаженном розами поместье, находившемся в милях от кладбища, Оливер обретал призрачный покой, который исчезал, как только он вместе с Хлоей садился в поезд и возвращался домой. Боль стала его неотъемлемой частью, и он знал, что как бы он ни старался, убежать от нее невозможно.
Даже книги не приносили ему утешения. За все эти годы он не написал ни строчки. Издатель признал его безнадежным и отказался иметь с ним дело. «Надо было отправить ему рождественскую открытку, — подумал Оливер, поворачивая на Полстед-роуд. — Наверное, теперь это самое убыточное издательство в Англии».
Увидев, наконец, свой дом, Оливер испытал облегчение. Он закрыл зонт, толкнул калитку маленького садика и поднялся по четырем ступенькам к входной двери, на которой по настоянию Лили повесили венок из остролиста. Дернув за звонок, мужчина стал ждать пока ему откроет их ирландская кухарка Мод, но не дождался. «Странно, что столь энергичная персона так медлит, — подумал он и позвонил еще раз. — Возможно, она все еще занята на кухне…»
Но в таком случае, дверь могли бы открыть его мать или Лили, они не принадлежали к тому типу аристократов, которые ничего не делали самостоятельно. Со все возрастающим удивлением, Оливер заглянул в окно гостиной первого этажа, протерев стекло рукавам пальто, но комната была пуста. Так как не было никакого смысла терять время стоя под снегопадом, он решил обойти дом и войти через заднюю дверь.
В этой части улицы царила почти полная темнота. Увидев, что дверь не заперта, мужчина заволновался еще больше, так как Мод никогда не допустила бы такую небрежность. Он толкнул было дверь, но что-то изнутри не позволило ее открыть. Нахмурившись, Оливер толкнул дверь сильнее и услышал, как с шумом отодвинулось что-то тяжелое и тогда ему удалось приоткрыть створку на несколько сантиметров.
