Да что он в этом понимает? Или это их знаменитое «я художник, я так вижу»? Макияж — это не только про красоту, это про статус. Так муж говорил, он меня и приучил краситься каждый день с раннего утра. Даже ложась с ним в постель, я всегда была при параде, он никогда и не видел меня толком без косметики, разве что в первую ночь, когда меня зарёванную привезли в этот дом.

Камиль глянул на салфетку, на которой остались яркие бежево-розовые разводы, и недовольно цокнул языком.

— Если бы я не видел вас вчера настоящую, я бы и слова не сказал, но теперь я хочу работать только с той Маргаритой, что вы скрываете под маской.

— Это вы про моё вчерашнее неловкое появление в столовой? Когда я была растрёпана, не одета…

— А ещё у вас на щеках был здоровый естественный румянец, и глаза блестели, — ласково улыбнулся он, явив милые ямочки не щеках.

Знал бы он, от чего был тот румянец и озорной блеск…

— Значит так, умываемся и приступаем к работе, — берёт он меня за плечи и направляет в сторону ванной. Моя кожа под его руками моментально вспыхивает огнём даже сквозь одежду, а на щеках появляется тот самый стыдливый румянец.

Я знаю, он не такой, но от чего-то мне кажется, что я для него чуть больше, чем просто позирующая за деньги модель. Я вижу это в его взгляде, а на этот счёт я редко ошибаюсь.

Через несколько минут возвращаюсь из ванной комнаты. Непривычно на людях быть без макияжа, чувствую себя голой.

Камиль самозабвенно раскладывает кисти и смешивает краски, готовясь к работе. Сразу видно, человек горит своим делом, любит всей душой то, чем занимается. Интересно, он этому где-то учился или талантлив от природы?

Обречённо вздыхаю, вспоминая, что даже школу не окончила, не говоря уже о чём-то большем. А ведь я была отличницей, подавала большие надежды, мечтала стать врачом-педиатром, но судьба распорядилась иначе. Нет, не судьба, роковая случайность. Да какая, к чёрту, разница, достойного образования мне всё равно не видать. Я ничего не умею.

За деньги можно купить многое, у меня даже есть какие-то «корочки» из престижного ВУЗа, приобретённые мужем, но на занятиях я ни разу не была. Зачем покупной диплом, спросите вы? Просто Владимиру по статусу положена образованная жена, и по документам я теперь именно такая. А что там по факту, разбираться никто не станет. А ведь я хотела учиться, но моя просьба о посещении занятий была безоговорочно отклонена.

Зачем? — удивлялся муж. Моё дело — родить наследника, быть красивым послушным инкубатором. Наверное, многие женщины мечтают иметь достаточное количество денег, чтобы никогда не работать, но не я.

— Маргарита, всё хорошо? Вы какая-то задумчивая, — вырывает меня из плена собственных мыслей Камиль.

— А? Да… Где мне сесть? И давайте уже на «ты». Зови меня Марго.

Он подошёл ко мне вплотную и прикоснулся к рукам, чтобы сложить из них красивую композицию у меня на коленях. Почему-то его вторжению в моё личное пространство я не противилась, наоборот, внутри всё встрепенулось.

— Скажи, Марго, смею ли я надеяться, что хоть когда-нибудь увижу твою улыбку? — мазнул подушечками пальцев по моей щеке, приподнимая подбородок вверх.

В ответ я промолчала, была слишком поглощена мыслями о том, какие у него красивые руки. Простые, работящие, с извилистыми дорожками вен. Сильные, но в то же время нежные, чувственные. Касался он меня невесомо, трепетно, ласково.

— Ты напряжена, — грустно констатировал он, неудовлетворённый результатом моего позирования.

Хотела бы я расслабиться, но не могла. Моё тело привыкло так реагировать на присутствие мужчины. Любого мужчины.

— Тебе не нужно меня бояться, — считал он мои мысли.

Прошептал это вкрадчиво, почти на ухо, и моё тело отзывчиво покрылось мурашками.

— Я не боюсь, — дерзко ответила, не желая показывать свою слабость перед ним, и выпрямила спину.

С какой стати мне его бояться? Это абсурд! Здесь я хозяйка! Он не имеет какой-либо власти надо мной, разве что заставляет то и дело вспоминать нашу несуществующую ночь. Но тот сон развеется через несколько дней, как ускользающий мираж в пустыне.

— Может попробуем лёжа? И вообще, я бы хотел рисовать обнажённую натуру, — потирая подбородок, призадумался он, придирчиво оглядывая мой наряд.

— Что? — на секунду опешила я.

— Владимир хотел запечатлеть ТВОЮ красоту, не так ли? А не эти шмотки, — обвёл он рукой моё любимое платье.

Спасибо, что тактично умолчал про «увядающую».

Послушно киваю. Но раздеваться перед ним почему-то не спешу. Не стесняюсь, нет, но с чем связана моя нерешительность, не понимаю. Вроде бы и привыкла к тому, что моё тело принадлежит не только мне, но с ним всё как-то иначе.

— Я принесу простыню, — направился он в свою спальню.

Радуюсь, что хоть чем-то смогу прикрыться.

Камиль протягивает мне постель, на которой он спал этой ночью, и я тайком нюхаю её, пока раздеваюсь за ширмой. Пахнет очень приятно: свежестью кондиционера для белья, терпкими нотками его парфюма и чем-то ещё, что я определяю как его собственный аромат, природный запах его тела. Оборачиваюсь в простыню и ложусь на софу.

Камиль снова укладывает меня по своему замыслу, закидывая одну мою руку за голову, а я в этот момент радуюсь, что могу без зазрения совести внимательно разглядывать его лицо, изучая каждую мельчайшую деталь.

Красив, как бог. Ласковый взгляд, чуть заострённый подбородок, пухлые губы, милые веснушки на носу, глубокие морщинки у глаз. Хозяин этого лица часто и искренне смеётся, судя по всему.

Вторую мою руку он кладёт то на грудь, то на живот, но в итоге оставляет в покое и позволяет свисать вниз в расслабленном состоянии. Напоследок проводит пальцами вдоль моего предплечья, от того места, где бьётся участившийся пульс, к сгибу локтя, и я снова покрываюсь мурашками.

— Холодно, — зачем-то оправдываюсь я. Он заметил.

Камиль загадочно улыбается и отходит к мольберту, начинает делать первые наброски портрета угольным карандашом, то и дело бросая на меня взгляд. Работает страстно, большими размашистыми движениями.

Подходит поправить сползающую ткань, и я забываю как дышать, когда он проводит пальцами по той части моей груди, что видна из-под простыни. Сердце тут же реагирует тахикардией, возвращающееся дыхание сбивается, учащается. Мне отчаянно не хватает кислорода и становится невыносимо жарко. К щекам приливает слишком много крови, опаляя жаром всё лицо.

— Можно? — спросил Камиль и потянул простыню вниз, оголяя мою грудь. — Грех не запечатлеть такую красоту.

Вот так незаметно мы перешли к лёгкой эротике в искусстве. Но ведь это не так страшно, его не интересуют женщины в этом плане. Он всего лишь художник, исполняющий заказ, а моё тело для него не более, чем ваза с фруктами или морской пейзаж. Ведь так?

Тогда почему же он густо покраснел? И задержал взгляд на моих миниатюрных округлостях слишком долго, я бы даже сказала неприлично долго. Откашлялся и… засмущался? Не похоже, что женское тело для него противно, скорее наоборот. Не вяжется у меня в голове новость про его ориентацию с тем, что я вижу. Ну никак! А может я лишь выдаю желаемое за действительное?

На мгновение мне захотелось, чтобы он поцеловал меня. Пробежался пальцами по ключицам и слегка сжал вершинку на груди. И я сама устыдилась своим неподобающим мыслям.

Если бы я сейчас стояла, у меня бы предательски подкосились ноги. Под коленками всё вспотело, пальцы задрожали, и мне пришлось сжать их в кулак, чтобы Камиль ничего не заметил.

Рита, очнись, он не мужчина! А ты вообще-то замужем за очень опасным человеком, он вас обоих убьёт! Но глупому сердцу разве объяснишь?

Он погружал свои пальцы в густоту моих волос и раскладывал пряди так, как сам видел, а не так, как задумал изначально визажист, портя мне причёску, но мне было плевать. Всё, о чём я могла думать, это то, что его соблазнительные губы, находящиеся в опасной близости от моих, приятно пахнут свежесваренным кофе.