Как и обещал.

Я села на кровать. Телефон лежал рядом, экран тёмный и немой. Ни звонков, ни сообщений. Мне, впрочем, и не надо. На часах красовалось время — 19:30. Я спала часа три, от силы, но в теле всё ещё пульсировала странная, наэлектризованная сила.

И чувства. Их было слишком много, они спутались в один тугой, горячий клубок под рёбрами.

— Спасибо, что забрал меня… — я уткнулась взглядом в собственные колени, пока Мерсер сосредоточенно вёл машину сквозь вечерний поток.

— Это моя обязанность, Кейт.

— Я не могу допустить, чтобы моей дочке причиняли боль.

Дочке.

Слово врезалось в сознание, острое и не то чтобы обидное… а сбивающее с толку. Неужели он… не видит? Не понимает? Я же…

Он, будто уловив сдвиг в атмосфере, слегка повернул голову.

— Я имею в виду… такую девушку, как ты, милая. Никто не заслуживает такого обращения. И, словно желая закрепить эту мысль, положил свою широкую ладонь мне на колено. Пальцы сомкнулись — не сильно, но так, что под кожей вспыхнуло тепло, заставившее меня вздрогнуть. Я накрыла его руку своей, и на наши сцепленные пальцы упала первая слеза.

— Просто мне так… Чёрт! — голос сорвался, превратившись в сдавленный стон. — Мне больно! Понимаешь? Вся моя жизнь — это сплошное дерьмо! Я больше так не могу! Он плавно свернул на пустынную придорожную парковку, заглушил двигатель и повернулся ко мне всем корпусом. В полутьме салона его лицо казалось высеченным из мрамора — жёсткие скулы, прямой нос, бледная линия шрама.

— Кейт.

Он отодвинул своё кресло назад, освобождая пространство между рулём и своим телом. Без вопроса, без намёка на разрешение, он щёлкнул застёжкой моего ремня безопасности. Его пальцы были тёплыми и уверенными. Потом его рука обвила мою талию, и через ручку КПП он притянул меня к себе, прямо к себе на колени.

Это было так… неожиданно. Так смущающе. Я оказалась в его объятиях, лицом к лицу, чувствуя тепло его тела сквозь тонкую ткань его рубашки. И что-то во мне — какая-то последняя, тонкая перегородка — сломалась.

Меня прорвало.

Я громко, отчаянно, по-детски зарыдала, уткнувшись лицом в изгиб его шеи.

Его большая рука легла мне на затылок, пальцы запутались в моих волосах. Другой он медленно, ритмично гладил меня по спине, чуть ниже лопаток, там, где застревали все спазмы от слёз.

— Всё хорошо, — его шёпот был прямо у моего уха, низкий и не терпящий возражений. — Всё кончено. Отпусти.

И я отпустила. Я выплеснула на него всю накопленную годами боль, унижение, страх, одиночество. Он впитал это всё, не отшатнувшись, не сказав ни слова укора. Он просто держал меня, и его дыхание было ровным, а сердцебиение под моей щекой — медленным и мощным, как удары молота о наковальню.

Мы сидели так, может, десять минут. Может, целую вечность. Пока я не выдохлась, превратившись в опустошённую, дрожащую оболочку, наполненную только его теплом и его словами, которые он повторял, как мантру:

— Пока я жив, ты будешь в безопасности. Никто не коснётся тебя. Ты моя. Моя девочка. Моя Кейт.

Я встала с кровати. На мне была только его футболка, слишком большая, сползающая с одного плеча. Ткань пахла им — дорогим мылом, чистым потом, чем-то неуловимо его. Этот запах кружил голову.

Я вышла из спальни босиком, ступни тонули в густом ковре, потом ступали по прохладному паркету. Его дом был огромным и… пустым. Не в смысле мебели — её было много, дорогой, строгой. Пустым от жизни. Ни детских голосов, ни запаха готовки, ни разбросанных вещей. Стерильная тишина, нарушаемая только скрипом половиц под моими ногами.

Ему здесь одиноко.

Мысль пронзила меня острой жалостью. Как она могла? Как его жена могла взять их сына и сбежать от человека, который… который так заботится? Я никогда не встречала таких мужчин. Таких… понимающих.

Гул привёл меня в чувство. Он доносился из-за высокой двустворчатой двери в конце коридора. Низкий, деловой, отрывистый. Потом — шуршание бумаг. Мой капитан в своей штаб-квартире.

Я подошла к двери. Рука сама потянулась к массивной латунной ручке, холодной на ощупь. Сердце заколотилось, но это была не тревога. Это было предвкушение. Жажда подтверждения, что всё это — не сон. Что он здесь. Что он реален.

Я отворила дверь.

Коул сидел за массивным дубовым столом, спиной к окну. Свет настольной лампы выхватывал из полумрака острые скулы, жёсткую линию рта, сосредоточенный взгляд, скользящий по бумагам. На нём была тёмная рубашка с расстёгнутым воротом, рукава закатаны до локтей.

— Малышка? Всё в порядке?

— Да, Коул, я.. выспалась. Спасибо тебе.

Он ухмыльнулся, уголки его глаз собрались в лучики мелких морщинок. Но улыбка не дотягивала до них. Его взгляд был… голодным.

И я не была против.

— Мне нравится, что ты перестала относиться ко мне как к старикашке, — сказал он, откидываясь в кресле. Он протянул руку, не вставая, приглашая подойти ближе.

Я сделала несколько шагов по толстому ковру, пока не оказалась рядом с его столом. Теперь я могла разглядеть бумаги. Это были не простые документы. Чертежи. Схемы каких-то зданий. Списки с номерами и пометками на полях. В углу одного из листов стоял логотип — стилизованный призрачный силуэт и надпись «Specter Corps».

— Что это? — спросила я, наклоняясь.

Он не стал прятать. Наоборот, провёл ладонью по моей спине, от шеи до поясницы, лёгким, владеющим жестом.

— Будущее, милая, — ответил он, и в его голосе зазвучала странная, почти религиозная убеждённость. — Создание чего-то… вечного. Прочного. Того, что нельзя будет сломать или отнять.

Его пальцы задержались у основания моего позвоночника, чуть выше линии белья.

— Ты тоже часть этого будущего, Кейт. Самая важная часть.

В его словах не было вопроса. Была судьба. И вместо страха во мне вспыхнуло что-то другое — лихорадочная, отчаянная решимость. Если это судьба, если это цена за спасение, за то, чтобы кто-то наконец назвал меня «важной»… Я сама сделаю первый шаг.

Я села к нему на колени, лицом к лицу. Тяжёлая ткань его брюк, твёрдая мускулатура бёдер подо мной. От неожиданности он выдохнул — коротко, резко. Его руки повисли в воздухе, будто он боялся прикоснуться и разбить хрупкую иллюзию.

— Милая… что ты делаешь? — в нём слышалась борьба между желанием и какой-то внутренней проверкой. — Тебе настолько понравились мои слова?

Он пытался отшутиться, но между нами уже вибрировало напряжение, густое и осязаемое, как запах грозы перед ливнем. Я сглотнула ком в горле, чувствуя, как подступает паника. Что я делаю?

Но отступать было поздно. Отступать — означало вернуться к прежней жизни. К одиночеству. К боли.

— Это… возможно, неправильно, — прошептала я, глядя куда-то мимо его уха. — Я… я…

Он медленно, почти с нежностью, взял меня за подбородок и заставил посмотреть ему в глаза. В его взгляде не было насмешки. Была сосредоточенная, хищная внимательность. Он ждал. Ждал, чтобы я произнесла это вслух. Чтобы отдала ему последний кусочек себя добровольно.

— Кажется, я люблю вас, Коул.

Слова повисли в воздухе, тихие и необратимые. Я сказала их. Я подарила ему это. И в ответ на его лице не расцвела радость. Промелькнула вспышка чего-то тёмного, триумфального, что мгновенно погасло, сменившись выражением… такой нежности, как отца к дочери.

Извращённая смесь ролей.

— О, малышка моя… Ты даже не представляешь, как я этого ждал.

После этих слов его губы нашли мои. Поцелуй был не нежным, а утверждающим. Это была печать. Скрепление договора. В нём не было вопросов, только владение.