— Страх — не всегда страж. Иногда он — тюремщик. А смелость — это не отсутствие страха, Кейт. Это чувство чего-то настолько важного, что ради него страху говорят: «Подвинься».

Я медленно убрал руку, оставив на её пальцах призрачное тепло и ощущение внезапной пустоты там, где только что была связь. Её глаза были прикованы ко мне, широко раскрытые, в них плавали слёзы — не от паники, а от переизбытка, от прорыва плотины, которую она сама считала нерушимой.

— А как... как узнать? — прошептала она. — Как понять, что это... то самое важное, а не ловушка?

В её голосе была мольба, детская, беспомощная надежда на то, что у меня есть ответ. А он у меня был. Ложный, отравленный, но идеально упакованный.

— Ты не поймёшь сразу, — признался я, и в моей искренности была самая опасная часть лжи. — Никто не понимает. Но есть один признак. Это чувство... оно не просто пугает. Оно и пугает, и манит одновременно. От него трудно дышать, но и не дышать им — тоже невозможно. Как будто в тебе просыпается что-то давно спящее. И это «что-то»... оно чувствует себя живым. Впервые за долгое время.

Я видел, как по её лицу пробежала волна узнавания. Да. Именно так. Это описание подходило и к влечению, и к панической атаке, и к ощущению перед прыжком с обрыва. Универсально. Убедительно.

— Доверься этому чувству, — сказал я, подчёркивая каждое слово. — Не «ему» в голове. А тому, что ты чувствуешь здесь. — Я чуть тронул кончиками пальцев место над её свитером, где должно было биться сердце. Не прикасаясь к коже, лишь указывая. Её дыхание перехватило.

— Он будет кричать. Это его работа. Но твоя работа — слушать тишину после его крика. То, что остаётся.

Сеанс должен был закончиться на этой ноте — обнадёживающей, открывающей двери, но оставляющей ключ от них у меня. Кейт посмотрела на меня таким наивным взглядом, и от моей же лжи горло сжалось, будто руки правосудия душили. Ее облегченный голос добил меня окончательно.

— Вы... не такой, как остальные психологи... Спасибо вам, мистер Ричардсон...

— Зови меня Кертис, — поправил я её, и моя улыбка ощущалась как маска из застывшего воска. — Между нами не должно быть формальностей. Особенно сейчас.

Она кивнула, и в этом движении была такая детская, беззащитная благодарность, что у меня в груди сжалось так, будто кто-то взял сердце в ледяную рукавицу. Она доверяла. Она верила в этот мираж спасения, который я так искусно выстроил из полуправд и профессионального холодного расчёта.

— До скорого, Кейт, — сказал я, и голос прозвучал чуть хрипло.

Она ушла, тихо прикрыв дверь, оставив после себя тишину, густую и тяжёлую, как смог. Я сидел, не двигаясь, слушая, как её лёгкие шаги затихают в коридоре.

Мои пальцы сами потянулись к нижнему ящику, к блокноту. Рядом с именем Кейт моя рука будто сама вывела: «Создан терапевтический альянс. Доверие установлено. Процесс “размягчения” идёт по плану. Открыта к внешнему руководству». Для отчёта Коулу.

А потом, чуть ниже, дрогнувшей рукой, я добавил уже для себя, мелко, почти нечитабельно: «Слишком похожа на Сару. Те же глаза. Тот же испуг перед собственным пробуждением».

Сара. Одна из первых. Чья фотография до сих пор лежала между страницами, пожелтевшая и безмолвная. Ручка скользила по бумаге, выводя клинические термины, пока тишину не разорвал резкий, не терпящий возражений звук — дверь не открылась, её чуть ли не вырвали, ударив о стену. Сердце ёкнуло дикой, животной надеждой — не он, только не он... господи, он же в другом городе...

— Мистер Ричардсон!

Это был не голос. Это было рычание — женское рычание. И я сразу понял. Только одно существо в этом университете могло так ломать двери и правила.

Она стояла в проёме, залитая косыми лучами утреннего солнца, что пробивались из окна за моей спиной. Её рыжие волосы, собранные в беспорядочный конский хвост, светились, как тлеющие угли. Она была раскрасневшейся — то ли от смущения, то ли от чистого, неразбавленного адреналина. Ноздри раздувались, ловили воздух, мелкие веснушки на переносице и скулах подрагивали от сдерживаемого напряжения.

Лиса.

Мысль пронеслась обжигающим и невыносимо точным укором.

Джессика Майер была в обычной спортивной форме — майка и шорты. Но на её теле, крепком, выточенном волейболом и волей, любая одежда выглядела бы как вызов. Как подчёркивание силы, здоровья, неумолимо настоящего, которой в этом кабинете, пропитанном ложью и манипуляциями, не было места.

Соберись, Кертис. Ей двадцать один. Она студентка. Ты не смеешь. Её не существует.

Мой взгляд, предательски быстрый, скользнул по линии её плеч, упрямого подбородка, сжатых кулаков. Я отвёл глаза, чувствуя, как под маской холодного профессионализма вспыхивает что-то дикое и абсолютно неуместное.

— На этот раз придумала новую причину для явки? — мой голос прозвучал, но он был не резким, как я планировал. Он был глухим, приглушённым внезапной сухостью во рту. — Или пары сегодня настолько неинтересны, Майер?

Она не двинулась с места, застыв в дверном проёме, словно решая, стоит ли ей вообще заходить или лучше, развернувшись, унести свой гнев куда подальше. Её грудь быстро вздымалась под тонкой тканью майки, а в зелёных глазах бушевала настоящая буря.

— Джессика, — продолжил я, намеренно переходя на имя, чтобы звучало чуть менее формально, но от этого, кажется, становилось только хуже. Я сдержанно кивнул в сторону её одежды. — У тебя же соревнования только вечером. Разве в такое время положено разгуливать по кампусу… в этом? И срывать дверь с петель?

Мой тон был окрашен фальшивым, натянутым спокойствием, попыткой выступить в роли строгого, но справедливого взрослого. Получалось неестественно и сухо, как будто я читал заученные строки из чужой пьесы. Казалось, от каждого моего слова она закипала сильнее, готовая стать краснее, чем чернила в моей ручке.

Она всё же сделала шаг вперёд, приблизившись к столу. На один шаг. Но в этой маленькой дистанции был вызов, которого раньше не было. Сегодна она смелее, — отметил я про себя с холодным, аналитическим интересом. Что тебе нужно, лисичка? Капитан волейбольной команды, пришедшая ко мне с плохо скрываемой нервозностью. Неужели ты думаешь, что тебя может привлечь... это? Мысль была настолько абсурдной, что я тут же отогнал её, как назойливую муху. Я — мужчина с разбитой жизнью и шрамом на пол-лица, маскирующийся под психолога. Ты — молодая, яркая, полная жизни. Между нами — пропасть. И моя задача — следить, чтобы её подруга, Кейт, в эту пропасть шагнула.

— Хотела спросить... точнее, попросить... — начала она, и я сразу уловил лёгкую хрипотцу в её голосе, попытку взять уверенный, деловой тон, которая разбивалась о внутреннюю неуверенность. Она тут же, будто для подкрепления своих слов, добавила: — И вообще-то у меня были тренировки с утра!

— Тренировки? — переспросил я, один уголок губ непроизвольно дрогнул. Это было не смехом, а скорее короткой, беззвучной вспышкой чего-то похожего на удивлённую усмешку. Она пыталась врать. Плохо. Почти по-детски.

— Да! — выпалила она.

— Джессика, — мои слова прозвучали тихо, но с убийственной ясностью. — Я сегодня с утра беседовал с Кейт Арден. У вашей команды не было утренних тренировок по расписанию.

Эффект был мгновенным и почти осязаемым. Я не знал, что человек может покраснеть так быстро. Алая волна затопила её шею, щёки, даже кончики ушей. Она стояла, словно парализованная, её глаза, широко раскрытые, на миг наполнились чистейшим, животным ужасом от того, что её поймали на вранье. Это был не гнев, не вызов. Это было оглушительное, беззащитное смущение.

На секунду в кабинете воцарилась тишина, густая и неловкая. Она дышала часто и поверхностно, глядя куда-то мимо меня, явно собираясь с мыслями и пытаясь восстановить хоть какое-то достоинство.

Я дал ей эту паузу. Потом мягко, уже без тени насмешки, нарушил молчание: