— Я все еще твой надзиратель, Двенадцать, ты не можешь говорить со мной в таком тоне и рассчитывать, что это сойдет тебе с рук, — прорычал Кейн.

— И что ты, блядь, собираешься с этим делать, bastardo?⁶ — насмехалась я. — Продлить мой срок с одного месяца до трех — о, подожди, ты ведь уже это сделал, не так ли? Или уже шесть? Может, целый год? Может, ты просто ждешь, когда я окончательно потеряю голову, чтобы отправить меня в Психушку для одного из ваших маленьких экспериментов?

— Что ты имеешь в виду? — потребовал он, выглядя так, будто снова пытается схватить меня, и я зарычала еще громче, чем в первый раз.

— Только тронь меня хоть пальцем, и, клянусь звездами, я оторву твой гребаный член голой рукой и спущу его в унитаз еще до того, как ты перестанешь кричать.

— Следи за языком, — предупредил он, и злобный засранец в нем быстро поднялся на поверхность.

— А что ты тогда со мной сделаешь, босс? — Я зарычала, дразня его, хотя и знала, что могу потом пожалеть об этом. Но он уже видел, как я сломлена, уже знал, что именно делает со мной заточение здесь, так что мне не было смысла пытаться скрывать это.

Взгляд Кейна сузился, прежде чем он бросился на меня. Я оказалась перекинута через его плечо еще до того, как успела отпрянуть, и мир вокруг меня размылся, когда он на полной скорости вынес меня из камеры.

Когда мы остановились, я оказалась в душевом блоке, который был тут только один и который был моим единственным спасением от камеры в течение последних недель.

— Раздевайся, — приказал Кейн, делая шаг назад.

Я плюнула ему под ноги и прокляла его.

— Заставь меня, stronzo.

Его глаза потемнели от неуважения в моем тоне, но я лишь усмехнулась. Он сделал из меня врага, и я не собиралась забывать об этом.

Щелкнув языком, он снова бросился на меня, прижав спиной к бежевой плитке на стене, а затем вцепился пальцами в мои штаны и стянул их.

Затем последовала моя майка, сорванная с моего тела с такой жестокостью, что материал разорвался на две части вместо того, чтобы оказаться на моей голове.

— Ты этого хочешь? — прорычал Кейн, когда я стояла рядом с ним в своем ужасном, бесформенном тюремном белье. — Ты хочешь, чтобы я продолжал?

— Мне ничего от тебя не нужно, figlio di puttana. — Сукин сын. Я стянула трусики и лифчик, а он просто стоял и смотрел на меня, словно у него было какое-то гребаное право злиться на меня.

Когда он не убрался из моего личного пространства, я шагнула вперед, врезавшись в него изо всех сил, чтобы оттолкнуть его плечом и пройти к единственному душевому блоку.

Я стояла спиной к нему, ожидая, пока вода польется из душевой лейки надо мной, и старалась не задыхаться, когда на меня обрушился поток холодной воды.

Я оставалась неподвижной, как только могла, пока вода струилась по мне, смывая пот и грязь с моего тела, и меня била дрожь. Я не соврала Кейну, когда сказала, что похудела, и тугие мышцы на моем теле лишили меня женственных изгибов, что также не способствовало сохранению тепла. Вероятно, я бы дрожала до конца дня в своей камере. У меня не будет сил на еще одну тренировку, пока не принесут еду, а я понятия не имела, когда это произойдет.

Я потянулась за шершавым куском мыла, которое, я была уверена, они купили с намерением доставить нам как можно больше неудобств, и начала скрести кожу.

Чем дольше я там стояла, тем сильнее дрожь пробирала мое тело, но я отказывалась выходить, пока не буду полностью чистой. Оставить нас грязными на половину времени было еще одной формой пытки, которую они предлагали обитателям ямы, и я не хотела облегчать им жизнь. За свою жизнь я пережила гораздо худшее, чем холодный душ.

— Почему розы? — спросил Кейн у меня за спиной, и я скрипнула зубами, продолжая натирать волосы мылом. Мои прекрасные черные волосы длиной до пояса, в которых теперь было столько колтунов и спутанных прядей, что я боялась, что их придется отрезать, если я когда-нибудь вернусь в общий блок. Мне даже не разрешали их расчесывать, не говоря уже о шампуне и кондиционере, а я никогда раньше не понимала, насколько важны были для меня такие маленькие предметы роскоши.

Я предпочла не обращать внимания на stronzo, наблюдающего за тем, как я принимаю душ, и продолжила расчесывать волосы, но он, конечно же, не оставил это в покое, затронув вопрос о моих татуировках, как будто его это действительно волновало.

— Они у тебя только потому, что тебя зовут Розали, и ты решила, что будет мило набить их на своем теле? — насмехался он.

Я оглянулась на него через плечо, зная, что он смотрит на лозы, которые вьются по моей заднице и спине из-за татуировки, идущей по всей левой стороне моего тела.

— Каждый цветок на лозе символизирует того, за кого я с радостью умру, — прорычала я. — A morte e ritorno. — Девиз моей семьи слетел с моего языка, как старый друг. До смерти и обратно.

— Значит, это просто бандитское дерьмо? — спросил он, и я зашипела, так как дрожь по телу не позволяла мне даже сформулировать связный ответ.

— Когда мне было четырнадцать, со мной случилось нечто, что оставило на мне шрамы во всех смыслах, какие только могут быть у фейри, внутри и снаружи. Я не хотела провести остаток жизни, рассматривая свидетельства того, что со мной произошло, и переживая это снова и снова. Поэтому человек, переживший не меньше мучений, чем я, научил меня принимать свою боль и превращать ее в силу.

Я никогда не говорила об этом. Никогда. Но что-то в этом самодовольном stronzo вызывало во мне желание доказать, что он во всем неправ. И как бы мне ни было наплевать на то, что он обо мне думает, я не собиралась позволять ему высмеивать мою тьму. На хуй его. Кроме того, это не было какой-то глубокой и содержательной беседой, просто я сообщила этому bastardo, что никогда не буду его бояться, потому что в своей жизни я познала настоящий страх, и ничто из того, что он сделал со мной, не могло и близко подойти к этому.

— Так что мне плевать, что какой-то надменный маленький stronzo, вроде тебя, хочет ухмыляться и судить обо мне, будто ты меня знаешь. Потому что ты понятия не имеешь, каково это — жить моей жизнью или побывать в моей шкуре. Чтобы стать одним из Альф Клана Оскура, потребовалось больше жертв и боли, чем ты можешь постичь своим мозгом idiota⁷. Так что, проваливай, и наслаждайся своей властью надо мной и тем, как тебя от этого прет. Потому что мне нечего тебе сказать.

Я начала смывать мыло со своих спутанных волос, как могла, учитывая их колтуны, и вздрогнула, когда вода, лившаяся на меня, внезапно потеплела.

Брызги растеклись по телу, и в течение одного, очень долгого великолепного момента я купалась в совершенно удивительном ощущении теплой воды, ласкающей мою кожу. Было чертовски жаль, что я не могу насладиться этим.

Выдохнув от досады, я развернулась лицом к Кейну и, выйдя из душа, направилась к нему, оскалив зубы.

— Мне не нужна твоя жалость, stronzo. Мне ничего от тебя не нужно, — прорычала я, схватив с крючка на стене ворсистое полотенце и вытирая свою теперь уже розовую кожу.

— Это моя обязанность — следить за тем, чтобы ты не заболела и не умерла у нас, Двенадцать, — мрачно ответил Кейн. — Это была не жалость, а забота о том, чтобы ты не получила переохлаждение и не заставила меня тащить твою персиковую задницу в медпункт.

— Пошел ты.

— И к твоему сведению, я не вырос в пригородной мечте, как ты, похоже, считаешь. Ты не единственный человек в мире, у которого все было дерьмово.

Я подняла взгляд на него и на мгновение могла поклясться, что то, что я там обнаружила, вовсе не было ненавистью. Но мне было все равно. Он уже давно потерял всякий шанс на то, что я буду испытывать к нему что-то еще, кроме этого.

От гнева у меня покалывало кожу, и на мгновение я даже не осознала, что это нечто большее. Я не просто злилась, во мне бурлила необузданная и мощная энергия, а на коже начало появляться слабое бледное свечение.