Что?

— Ты не сердишься? Не чувствуешь злости?

— Сейчас я чувствую много чего, — отвечает Адам. В его голосе появляется резкость, но он держит себя в руках. — После мамы отец так и не женился снова. Не секрет, что он не позволял себе быть счастливым и глушил пустоту работой. Я никогда его не понимал… до сих пор. А теперь уже слишком поздно. Я должен был ценить его больше… если бы я…

Я качаю головой.

— Кое-кто однажды сказал мне, что в игру «Если бы» не стоит играть, потому что в ней невозможно выиграть, — перебиваю, пытаясь разрядить обстановку и снять с него груз вины.

Иногда при разводе родителей дети становятся побочным ущербом. Это та боль, которую я не испытывала, но хорошо понимаю. Он вырос в семье военного, и как бы ни расходились версии Пенни и Кейда, у Адама есть собственная.

Он усмехается.

— Знаешь эту поговорку — что начинаешь ценить только тогда, когда теряешь? Я поняла, что люблю его не потому, что он погиб. Я ценила его всегда — с первой нашей встречи. И то, чему он меня научил, я пронесу через всю жизнь.

— Я понимаю, — говорит он с легкой улыбкой.

Его телефон подает сигнал. Адам берет его, внимательно смотрит на экран, затем быстро отвечает.

— Твои мама и сестра вернулись, так что я пойду, — говорит он и убирает телефон в карман.

Я молча смотрю, как Адам собирает свои вещи, не представляя, как с ним прощаться. В следующий раз я увижу его уже на похоронах Кейда. От этой мысли сжимается горло, а под кожей начинает закипать злость.

— Спасибо, что пришел, — говорю глухо, чувствуя, как меня снова начинает ломать от горя.

У двери он вдруг замирает, и это сбивает меня с толку. Я думаю, что он сейчас уйдет, но Адам резко разворачивается и встает лицом ко мне, поджав губы. Я знаю этот взгляд. Он нервничает.

— Я встречался с Оливией за твоей спиной, — выпаливает он поспешно, с явным стыдом. Слова вылетают так быстро, что мне требуется мгновение, чтобы их осмыслить.

Моя рот открывается.

— Мы начали встречаться после того, как ты уехала на базовую подготовку. Я, конечно, мудак, но я не могу просто уйти отсюда, зная, что ты сейчас сказала мне всё начистоту, а я утаил правду. Я люблю Оливию… просто не хотел потерять тебя из-за этого.

Оливию?

Нашу общую подругу?

Он изменял мне?

Меня словно бьет под дых. Предательство жалит, мысли начинают путаться. Я должна злиться. Должна кричать на него за ложь, за то, что он заставил меня чувствовать вину, когда я двинулась дальше. Но при нынешних обстоятельствах… я просто сглатываю ком и решаю вернуться к этому потом. После того как я едва не погибла, всё остальное кажется таким мелким. Это из тех вещей, которые больше не имеют значения.

Я делаю глубокие вдохи, пока плечи и грудь не расслабляются.

— Ладно, — говорю, сцепив пальцы.

Его глаза загораются надеждой.

Не уверена, что после этого мы вообще будем частью жизни друг друга.

— И еще, перед тем как уйти. — Адам быстро подходит к черной плотной сумке, стоящей на кушетке, подхватывает её и осторожно протягивает мне. — Это твои вещи. Одежда и снаряжение, в которых тебя нашли рейнджеры.

Сердце пропускает удар, когда я открываю ее. Запах той трагической битвы в горах въелся в мою изодранную одежду. Я перебираю её, пока Адам молча наблюдает. Отодвигаю ботинки… и замечаю серебряную цепочку. Золотистый солнечный луч из-за моей спины падает на металл, заставляя её сверкать.

Это не мои жетоны…

Я ахаю. Сердце колотится так сильно, что я слышу, как пульс бьется в ушах, пальцы дергаются. Меня охватывает возбуждение.

Это то, что Кейд вложил мне в ладонь.

Я медленно достаю цепочку из сумки, затаив дыхание. Слезы срываются одна за другой, скользят по дрожащим губам и падают с подбородка. Когда я понимаю, что именно сделал Кейд, из меня вырывается болезненный смешок. Горько-сладкое чувство цепляется за душу, наносит еще один удар, прибавляя боли. Я вздрагиваю всем телом, кожа покрывается мурашками.

Это деревянная бабочка, вырезанная вручную, на серебряной цепочке — чтобы носить на шее. Я переворачиваю её, разглядывая тонкие линии на каждом крыле, и сердце замирает, пока внутри всё рассыпается.

На обратной стороне, вырезанными буквами, одно слово:

Марипоса.

МЕСЯЦ СПУСТЯ

♪Travelin' Soldier — The Dixie Chicks

Каждую ночь я сплю с деревянным орлом, которого подарил мне Кейд.

Прошло тридцать дней с тех пор, как я целовала его губы — тридцать дней с тех пор, как видела его глаза, — и тридцать дней с тех пор, как я чувствовала себя живой. Я полностью закрылась. С момента выписки из больницы я не плакала, не кричала и почти не спала. Я будто застряла в одном сплошном горе и трагедии.

Как вообще двигаться дальше?

Цветов больше не существует. Всё тусклое, внутри — ни искры, ни стремления… ничего. Пустота. Сердце бьется, но каждый удар отдается тяжестью в груди. Ничто не имеет вкуса. Я похудела почти на семь килограммов. Любая музыка звучит как помехи.

Я жива, но всё внутри меня иссохло и умерло.

Крушение и нападение стали разрушительной трагедией для множества семей. Последнее, что я слышала от Слейтера: Хирург скрывается. Разведка работает, но подробностей у меня нет. Его поиски могут занять месяцы, а то и годы.

Сегодня я получила тяжелое сообщение. Дедушка написал нам всем, что бабушке осталось меньше времени, чем он думал. Её сердце стремительно слабеет, и операцию по удалению рака её истощенное тело не перенесет. Вместо хосписа за ней будет ухаживать медсестра дома, чтобы она могла уйти спокойно.

Сегодня я увижу её впервые. Теперь я могу ходить — правда, с помощью ортопедического ботинка, — и я уже в Гринвилле. Она по-прежнему думает, что я прохожу курс спецназа, и не знает ни о крушении вертолета, ни о том, что проваленная операция разошлась по мировым новостям.

Я избегаю интернета как чумы. Репортеры национальных каналов бесконечно звонят мне, но я каждый раз отправляю их на голосовую почту. Я не готова садиться перед камерой и объяснять случившееся незнакомым людям, гражданским, которые будут разбирать мою историю по косточкам. Мысль об интервью кажется неправильной. Я не могу говорить об этом, не рискуя сорваться. Каждую ночь я просыпаюсь с криком, и только когда это прекратится, я смогу сделать следующий шаг — встретиться с семьями Букера и Кейда.

Что касается моей службы в Спецназе…

Не думаю, что смогу вернуться.

Всё это время я принимала решения ради других людей, потому что думала, что так правильно. Я пошла в армию, чтобы почтить память отца, а не потому, что это было моей мечтой. Я не жалею о службе — ни капли, — но, кажется, пришло время открыть новую главу. Новый этап, в котором я выбираю то, что делает счастливой меня.

И начать я хочу с курсов резьбы по дереву.

Войдя в главную спальню моих бабушки и дедушки, я замечаю бабушку на кровати. Она медленно выпрямляется. Морщинки в уголках губ приподнимаются, когда она улыбается мне. На коленях у неё всё тот же голубой плюшевый мишка.

Дедушка подготовил меня к визиту и сказал, что лучше всего приходить по утрам: к полудню бабушка обычно слабеет, и боли усиливаются.

— О, Вайолет. Я скучала по тебе, mija. Cómo estás?²⁶ — она раскрывает дрожащие руки, и я сразу подхожу к ней, не заставляя ждать.

— Я в порядке, abuelita, — шепчу и обнимаю её чуть крепче, впитывая её тепло. Мне будет не хватать возможности обнять её вот так. Знакомый аромат духов встречает меня и возвращает в детство. Я прижимаю бабушку к себе и воспоминания о беззаботном детстве поднимаются одно за другим; всё, что сделало меня собой, отзывается внутри, и мысли уплывают.

Ночи, когда я засиживалась допоздна, помогая ей печь флан.

Рождество — и маленькая я помогаю ей украшать ёлку.