Мы вылетаем из гаража строем — McLaren рядом с нами, руки Дмитрия крепко держатся за руль, несмотря на царивший хаос. Ночной воздух ударяет мне в лицо, когда мы ускоряемся по подъездной дорожке, фары прорезают темноту.

Из окон особняка вырываются вспышки выстрелов. Резкий треск винтовочной очереди рассекает воздух, за ним следует металлический звон пуль, ударяющихся о асфальт в нескольких дюймах от наших колес.

— Влево! — Кричу я, сильно дергая руль. Ducati входит в поворот, шины визжат по асфальту.

McLaren с Дмитрием за рулём следует за нами, с легкостью вписываясь в поворот. Позади нас снова раздается стрельба — люди Игоря добрались до машин, двигатели ревут, они бросаются в погоню.

— За мной следуют две машины, — раздается в наушнике голос Николая. — Черные внедорожники.

Я смотрю в боковое зеркало. Фары быстро приближаются, становятся больше. Характерная масса бронетехники — Игорь не хочет рисковать.

— Они стреляют! — Голос Катарины звучит совсем рядом с моим ухом.

Пули высекают искры на дороге рядом с нами. Заднее лобовое стекло McLaren затянуто паутиной, но держится — пуленепробиваемое стекло делает свое дело. Дмитрий сворачивает направо, затем налево, делая нас более трудной мишенью для поражения.

Впереди маячат главные ворота поместья, кованые железные барьеры уже закрываются. Последний гамбит Игоря — заманить нас в ловушку в его владениях.

— Разрыв сокращается, — голос Алексея прорывается сквозь помехи, потеря крови делает его слова слегка невнятными.

Я нажимаю на газ, чувствуя, как отзывается двигатель Ducati. Промежуток между закрывающимися воротами сужается — примерно шесть футов и становится все меньше.

— Держись позади меня, — передаю я по радио Дмитрию.

Ducati рвется вперед, дыхание Катарины обжигает мне шею. Металлические края ворот проносятся мимо нас в считанных дюймах. Позади нас следует McLaren, обдирая краску, когда протискивается в закрывающийся зазор.

Из внедорожников, запертых за воротами, раздается еще больше выстрелов. Но мы уже далеко от поместья и мчимся к главной дороге.

— Поверни направо на перекрестке, — перекрикивает ветер Катарина. — Там служебная дорога, которая соединяется с шоссе.

Преследующие машины не будут долго оставаться в ловушке. У Игоря есть другие выходы и другие маршруты. Нам нужно уехать подальше, прежде чем его люди перегруппируются.

Катарина

Двигатель Ducati ревет подо мной, когда мы мчимся сквозь ночь, мои руки крепко обвиваются вокруг талии Эрика. Тяжесть его тела удерживает меня на ногах, даже когда адреналин бежит по моим венам. Позади нас фары McLaren прорезают темноту, не отставая, пока мы едем по извилистым проселочным дорогам в сторону комплекса Иванова.

— Позади нас чисто, — голос Николая потрескивает в наушнике Эрика, достаточно громко, чтобы я услышала сквозь шум ветра.

Поместье моего отца уменьшается вдалеке, поглощенное деревьями и тенями. Каждая миля увеличивает расстояние между мной и жизнью, прикованной к Антону Петрову, между мной и клеткой, которую мой отец построил вокруг моей жизни.

Знакомый силуэт комплекса проступает сквозь деревья — бетонные стены, вышки охраны, место, где меня неделями держали в плену. Где Эрик впервые привязал меня к кровати и заставил подвергнуть сомнению все, что, как я думала, я знала о себе.

Странно, что возвращение сюда похоже на возвращение домой.

Эрик переключает передачу, когда мы приближаемся к главным воротам. Сотрудники службы безопасности машут нам рукой, явно ожидая нашего прибытия. McLaren следует за нами, шины хрустят по гравию, когда мы въезжаем во двор.

Я соскальзываю с мотоцикла на нетвердых ногах, мое тело все еще гудит от побега. Рука Эрика тут же обвивается вокруг моей талии, поддерживая меня.

— Внутрь. Сейчас. — В голосе Дмитрия слышится настойчивость, когда он помогает Алексею выбраться с пассажирского сиденья.

Кровь пропитала рубашку Алексея, оставляя темные пятна на ткани. Его лицо бледное, но взгляд остается острым и сосредоточенным.

— Это всего лишь поверхностная рана, — протестует Алексей, когда мы движемся к главному входу. — Почти царапина.

— Царапина, которая кровоточит, как у зарезанной свиньи, — заявляет Николай.

Алексей хихикает. — Не заставляй меня начинать. Ты ходил к врачу по поводу пореза бумаги, если я правильно помню.

— Это был очень глубокий порез бумагой, — тон Николая остается невозмутимым.

Несмотря ни на что — перестрелку, погоню, ранение Алексея — я ловлю себя на том, что почти улыбаюсь их подшучиванию. Даже раненые, они с юмором скрывают беспокойство. Это так отличается от холодности моего отца или жестокости Антона.

В медицинском кабинете пахнет антисептиком и стерильным оборудованием. Эрик подводит меня к стулу в углу, прежде чем переключить свое внимание на Алексея, который уже одной рукой стаскивает с себя пропитанную кровью рубашку.

— Сядь, — приказывает Эрик своему младшему брату, указывая на смотровой стол.

— Да, доктор Иванов, — Алексей насмешливо салютует здоровой рукой. — Мне сказать “а”?

Эрик игнорирует сарказм, натягивая латексные перчатки с отработанной эффективностью. Его движения клинически — ничего общего с тем страстным мужчиной, который обнимал меня несколько мгновений назад. Это его военная подготовка берет верх.

— Местный анестетик? — Спрашивает Эрик, готовя шприц.

— Не, я выносливый. Кроме того, боль закаляет характер. — Алексей усмехается, затем морщится, когда Эрик ощупывает рану. — Ладно, может быть, небольшое обезболивающее не повредит.

— Стой спокойно. — Эрик делает укол в область вокруг царапины от пули. Его руки остаются твердыми, несмотря на все, через что мы только что прошли.

Алексей поворачивается ко мне, пока они ждут, пока подействует анестетик. — Итак, каково это — быть спасенной лихими рыцарями в тактическом снаряжении?

— Менее романтично, чем рассказывают истории, — отвечаю я, наблюдая, как Эрик вдевает нитку в иглу для наложения швов. — Больше взрывов, больше крови.

— Кровь действительно дополняет атмосферу, — соглашается Алексей. — Ничто так не говорит о «спасательной миссии», как артериальный спрей.

— Это венозное кровотечение, а не артериальное, — поправляет Эрик, не поднимая глаз.

— Подробности, детали. — Алексей пренебрежительно машет здоровой рукой. — Суть в том, что у меня кровь.

Эрик начинает промывать рану антисептиком. Челюсти Алексея сжимаются, но он продолжает говорить.

— Знаешь, это напоминает мне о том времени в Праге, когда... ой, черт... когда Дмитрия ранили в той драке на ножах.

— Тебе нельзя двигаться, пока я накладываю швы, — спокойно говорит Эрик, делая первый стежок.

— Ладно, извини. В любом случае, Дмитрий был весь в крови, драматично признаваясь в любви какой-то брюнетке...

— У меня было сотрясение мозга, — кричит Дмитрий с порога, где он стоял на страже.

— Сотрясение в сочетании с честностью, — парирует Алексей. — Травма головы просто развязала ему язык.

Еще швы. Сосредоточенность Эрика не ослабевает, его пальцы работают с той же точностью, с которой он когда-то проверял мой пульс, чтобы убедиться, что я в безопасности. Наблюдая, как он заботится о своем брате с такой нежной деловитостью, у меня в груди разливается что-то теплое.

— Почти готово, — бормочет Эрик, накладывая последний шов.

— Я даже не знал ее имени, — протестует Дмитрий с порога, в его голосе слышатся знакомые нотки уязвленной гордости. — И я, конечно же, не любил ее.

Алексей фыркает, но тут же сожалеет об этом, поскольку это движение натягивает его недавно зашитые раны. — Верно, вот почему ты снова и снова бормотал «прекрасный ангел», пока Эрик латал тебя.

— Я был в бреду от потери крови.

— Ты потерял, наверное, пинту, — сухо говорит Эрик, нанося на рану мазь с антибиотиком. — Едва ли достаточно, чтобы вызвать романтические галлюцинации.