— Лучше жить на улице чем, как жена Антона Петрова.

Лицо отца становится каменным. — Выбора нет, Катарина. Решение принято.

— Кем? Тобой? — Я подхожу ближе, мои руки сжимаются в кулаки. — Ты больше не можешь решать за меня.

— Я твой отец. Я провел двадцать восемь лет, защищая тебя, обеспечивая тебя, обеспечивая твое будущее. Это то самое будущее.

— Защита? — Это слово на вкус как яд. — Ты называешь запирать меня в этой комнате, защитой? Ты называешь продажу меня Антону Петрову, защитой?

— Я называю это выживанием. — Его голос понижается до того тихого, опасного тона, который я помню с детства. Тот, который означал, что разговор окончен, нравилось мне это или нет. — Союз с Петровыми укрепит наши позиции. Твой брак с Антоном гарантирует дальнейшее процветание нашей семьи.

— А что, если я откажусь? Что, если я просто не стану произносить клятвы?

Что-то мелькает в его глазах — не гнев, а нечто гораздо худшее. Жалость. — Ты думаешь, это переговоры, малышка. Это не так. Контракты подписаны. Договоренности достигнуты. Семья Антона уже передала согласованные активы.

У меня сводит желудок. — Активы?

— Территория. Деловые интересы. Соглашения о взаимной защите. — Он с деланным безразличием поправляет запонки. — Ты уже куплена, Катарина. Свадьба — всего лишь формальность.

— Ты продал меня. — Слова проносятся шепотом, но эхом отдаются в комнате, как крик. — Ты действительно продал меня.

— Я обеспечил твое будущее. Антон — хороший человек из крепкой семьи. Ты ни в чем не будешь нуждаться.

— Кроме свободы. Кроме выбора. Кроме любви.

Он направляется к двери, очевидно, прокручивая в уме наш разговор. — Один час, Катарина. Душ. Оденься соответствующим образом. Антон будет ожидать увидеть женщину, на которой женится, а не этого угрюмого ребенка.

— А если я этого не сделаю?

Он останавливается на пороге, не оборачиваясь. — Тогда я прикажу прислуге одеть тебя лично. В любом случае, сегодня ты встретишь своего жениха в таком виде, как Лебедевой и подобает.

— Это еще не конец, папа.

— Все закончилось с того момента, как отец Антона позвонил мне три недели назад. — Он открывает дверь. — Через час.

Замок со щелчком возвращается на место, накрывая меня удушающей тяжестью моей новой реальности.

Один час. Я смотрю на дверь, ультиматум моего отца эхом отдается в моей голове. Горячие струи душа обжигают мою кожу, но я не могу смыть реальность происходящего. Когда я вытираюсь полотенцем, горькое осознание окатывает меня, как ледяная вода.

В резиденции Эрика я чувствовала себя свободнее, чем в своем собственном доме.

Эта мысль поражает меня с поразительной ясностью. Даже будучи его пленницей, даже зная, что он мой враг, я имела больше автономии в этих комнатах, чем когда-либо под крышей моего отца. Эрик спросил, чего я хочу. Он слушал, когда я говорила. Он дал мне пространство двигаться, думать, выбирать — даже если этот выбор был ограничен.

Здесь у меня вообще нет выбора.

Я натягиваю простое черное платье, мои движения механические. Ирония настолько острая, что режет. Я провела недели в том особняке, планируя побег, отчаянно желая вернуться к тому, что я считала своей жизнью. Но это не моя жизнь — и никогда ею не была. Каждое решение, каждая возможность, каждое мгновение предполагаемой свободы были иллюзией, которую мой отец позволял мне поддерживать.

По крайней мере, Эрик был честен в том, кем я была для него.

Мои руки дрожат, когда я накладываю макияж, пытаясь скрыть усталость и отчаяние, которые отразились на моем лице за последние три дня. В его особняке я чувствовала себя живой. В опасности, да. Иногда напуганная. Но такой живой, как я никогда не испытывала ни до, ни после.

Эрик увидел меня. Не имя Лебедева, не полезный альянс, который я представляла, не шахматная фигура, которой я могла бы стать. Он увидел меня — мой интеллект, мое упрямство, мои желания. Он бросил мне вызов, подтолкнул меня и потребовал, чтобы я была настоящей и честной.

Когда я в последний раз чувствовала это здесь? Когда мой отец в последний раз смотрел на меня и видел Катарину вместо того, чтобы видеть актив, которым нужно управлять?

Ответ приходит быстро и жестоко: никогда.

Я родилась в этой клетке, выросла за ее прутьями, приученная верить, что красивая золотая тюрьма — это защита, а не плен. Только теперь, перед лицом пожизненного заключения, как жена Антона Петрова, я понимаю разницу между клеткой, в которой я родилась, и комплексом, в котором я жила на самом деле.

Впервые за двадцать восемь лет я почувствовала, на что похожа свобода. И это было не в моем угловом офисе, не в моей роскошной квартире и не в моей успешной компании.

Это было в объятиях Эрика Иванова, в его постели, в промежутке между его приказами и моим неповиновением.

Стук в дверь прерывает мои мысли. — Мисс Катарина? Ваш отец ожидает вас внизу.

Я спускаюсь по лестнице размеренными шагами, каждый из которых приближает меня к будущему, которого я не хочу. Мрамор под моими ногами кажется холодным, соответствующим холоду, поселившемуся в моей груди после ультиматума отца.

Антон Петров стоит в официальной гостиной, спиной ко мне, рассматривая одну из любимых картин отца. Даже со спины его присутствие заполняет пространство — широкие плечи под дорогим костюмом, идеально уложенные волосы цвета соли с перцем. В свои сорок три года он ведет себя с уверенностью человека, которому никогда не говорили «нет».

— Антон. — Я стараюсь говорить ровно. Мы встречались на достаточном количестве семейных приемов, чтобы я точно знала, с чем имею дело.

Он поворачивается, и знакомая хищная улыбка расплывается на его лице. — Катарина. Даже красивее, чем я помню. — Его глаза обшаривают меня с головы до ног, задерживаясь на таких местах, что у меня мурашки бегут по коже. — У твоего отца превосходный вкус в выборе племенного скота.

Комментарий звучит как пощечина. — Что, прости?

— Ну же, не стесняйся. Мы практически семья. — Он указывает на зону отдыха. — Твой отец сказал мне, что последние несколько лет ты занималась бизнесом. Милое маленькое хобби.

— Моя компания — это не хобби. Это законная фирма по кибербезопасности с...

— Которую ты, конечно, закроешь. — Он устраивается в любимом кресле отца, как будто это место уже принадлежит ему. — Моей жене не нужно будет работать. У меня более чем достаточно средств, чтобы прокормить тебя.

Я остаюсь стоять, мои руки прижаты к бокам. — Я не закрою свою компанию.

Антон хихикает, и этот звук действует мне на нервы. — Закроешь. Ты будешь жить в поместье Петровых, как только мы поженимся. Моя мать очень традиционна в таких вещах.

— Твоя мать?

— Она с нетерпением ждет, когда у нее появится невестка, которую можно будет должным образом обучать. Очевидно, твой отец никогда не учил тебя надлежащим навыкам ведения домашнего хозяйства. — Его взгляд опускается на мои руки. — Эти мягкие пальчики нужно закалить для настоящей женской работы.

Снисходительность в его тоне заставляет меня стиснуть челюсти. — Понятно.

— Не волнуйся, голубка. Я не лишен здравого смысла. У тебя будут твои книги, твои красивые платья и все безделушки, которые делают женщин счастливыми. До тех пор, пока ты помнишь о своих главных обязанностях моей жены.

То, как он произносит «главные обязанности», не оставляет сомнений в том, что он имеет в виду. У меня внутри все переворачивается.

— И в чем же будут заключаться эти обязанности?

— Производить на свет наследников, вести хозяйство, развлекать моих деловых партнеров. — Он откидывается на спинку стула, чувствуя себя совершенно непринужденно. — Быть красиовй, когда мне это нужно, и доступной, когда я этого хочу.

Доступной. Как будто я товар, который он покупает, а не человек, на котором он женится.

— Как романтично.

Его глаза сужаются от моего сарказма. — Осторожнее, Катарина. Сарказм непривлекателен в женщине. Нам нужно будет поработать над твоим острым язычком.