В какой-то момент мы замерли со скрещенными клинками, противник давил, отчего я буксовал в песке. Вот ведь силён, гад!

— Что, бастард, всё ещё пытаешься держать лицо при плохой игре? — прошипел он, словно гадюка. — Бегаешь, как испуганный заяц.

Оттолкнувшись, я отскочил назад, разорвав дистанцию. Провел пальцем по клинку, и меч вспыхнул алым пламенем. Теперь его атаки несли двойную угрозу — сталь и жар.

Но Валентин на такое лишь высокомерно усмехнулся. С его меча, словно живые тени, сползли тонкие, колючие лианы, черные и блестящие, будто из кованого железа. Когда мы скрестили оружие вновь, они цеплялись за мой клинок, норовя дотянуться до рук, царапали по барьеру с противным жужжанием. Мой же огонь был для них нипочём, как и для самого Валентина. Тот был хорошо прикрыт таким же барьером, как и я.

Бой заходил в тупик, на мечах ничего нельзя было решить, стоило признать, что для меня Валентин всё ещё силён и искусен. Как вариант, он сам был на пике своих возможностей, либо же играл со мной, берёг силы, выжидая, пока ослабну. Ведь, по идее, мой источник куда скуднее, чем у него. Заблуждение, которое шло мне на руку.

Что ж, главное, что этот поединок не походил на прошлый, не являлся избиением младенца, а вполне себе шёл на равных. Но я не собирался открыто играть на истощение, Валентин мог что-то заподозрить. Да и мне хотелось попробовать всё то, чему научился за это время.

Я отпрыгнул на пять метров назад. Левая рука с браслетом взметнулась, прожилки на нём стали ярче. Пространство передо мной заполнилось огненными шарами. Не файерболы, а настоящий магический пулемет! Я отрабатывал этот ход долго и упорно! Наконец применил его в деле и был рад.

Шары огня со скоростью арбалетных болтов полетели в Рожинова.

Валентин не отступал. Он так же опустил меч и выкинул правую руку вперёд. Перед ним взметнулась стена из переплетенных стальных лоз. Он же друид, что это за растения вообще?

Файерболы разбивались об эту стену, осыпая все вокруг искрами. Сквозь огненную завесу я увидел, как из-за щита выползают десятки плетей из чёрного дерева, устремляясь ко мне по песку, чтобы схватить и опутать.

В ответ я усмехнулся и опустил обе руки. Из-под ладоней вырвался океан огня. Он не атаковал, а будто затопил арену. Тот самый бледно-оранжевый, будто голограмма. Но я знал, что он жжётся ничем не хуже обычного. Сплошная стена пламени покатилась на Валентина, выжигая его лозы дотла.

Да неужели! Я уж думал, что они и правда металлические, а надо было просто больше жару поддать. Конечно, маны поглотилось прилично, но гнев Валентина никуда не пропадал, и мне не имело смысла волноваться о преждевременном истощении.

В этот момент щит моего противника, не покров, копивший урон, не выдержал. Раздалось сначала резкое и громкое жужжание, а потом хрустальный хлопок. Защитные поля вокруг него погасли, не выдержав напряжения.

И почти одновременно случились два быстрых, отточенных движения. Клинок Валентина, который он метнул как копьё, выбил меч из моей отвлеченной левой руки. Я же на автомате с небольшим запозданием отреагировал на этот выпад росчерком с правой. Мой кинетический удар, посланный с ребра раскрытой ладони, сломал меч Рожинова у эфеса и отправил обломок в песок.

Собственно, мой клинок так же отлетел назад, я не удержал его в левой руке.

Ненадолго растерявшись, я потушил пламя, и наступила тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Рожинова. Забавно, что я-то даже не запыхался. Но мы оба стояли без оружия. Ситуация фактически повторяла мой бой с Огневым. Я поднял руку и крикнул:

— Судьи! Заберите оружие!

Валентин был зол, но всё же выкрикнул:

— Согласен!

Это означало, что мы не сдвинемся с места. Раздался звуковой сигнал, выбежали страхующие преподы и быстро забрали мой меч и обломки другого. Казённое оружие академии. Да, они были металлическими, но затупленными. Также ограничивали тот объём маны, что могли пропустить через себя. Без них даже будет свободнее, наверное.

Когда повторно раздался сигнал, мы сошлись в рукопашной схватке. Здесь не было изящества фехтования, только грубая сила, скорость и ненависть Валентина. Я действовал быстрее, мои удары сыпались градом, но и Валентин не сплоховал. Он был техничнее, опытнее, то блокировал, то уходил, бил в ответ коротко и жёстко.

Но я чувствовал еле заметные изменения в нём. Он был удивлён, причём неприятно. Ему пришлось сражаться не с загнанным зверем, с которым можно играться, рисуясь перед зрителями, а с равным по силе. И в отличие от фехтования, сейчас Валентин гораздо чаще уходил в оборону, чем я.

Песок хрустел под нашими ногами, разлетался во все стороны. Лицо Рожинова исказилось гримасой ярости. В нём больше не было той изысканной утончённости и спокойствия, того доминирования над ситуацией, которые он всегда выпячивал вперёд.

Я периодически поливал его своим огнём, который, словно вода, растекался по щитам, барьеру. Причём как обеими руками, так и ногами. А вот Валентин выпускал свои тёмные лианы, так похожие на металл, лишь правой рукой, обмотанной той самой лентой. Неприятно, но я уже знал, что они горят, стоит поддать больше жару. Разве что в запале боя, среди быстрых движений не всегда удавалось успеть их спалить.

У меня в голове проносились воспоминания. Тот день, тёмный тамбур поезда, удары, сыпавшиеся на меня. Усмешка Валентина уже в вагоне. Щелчок кости гораздо позже на дуэли. И контраст с тем, как я свободно себя сейчас ощущал, будто в полёте. Я был счастлив в пылу этой схватки. Наверняка моё лицо передавало все эти ощущения, что бесило противника ещё больше, так как энергия из него переливалась в меня нескончаемым потоком.

Я заметил странные упёртые движения Рожинова. Он искал ту же уязвимость, что и в прошлый раз. Отвлекал ложными выпадами, чтобы заставить меня открыться и подставить левую руку. Чтобы он её снова сломал.

Ну уж нет, сейчас всё будет иначе.

Я поддался. Сделал вид, что потерял равновесие, на миллисекунду опустил защиту. Но что-то пошло не так.

Взгляд Валентина блеснул, он вложил в удар всю силу, всю свою ненависть. Его кулак, обернутый артефактной лентой, со свистом врезался мне прямо в солнечное сплетение.

Раздалось жужжание, которое усиливалось из-за давления. Вены на лице Валентина немного вздулись от напряжения. Я ощутил сильный отток энергии в барьер.

Рожинов держал меня за надплечье своей левой рукой. По сути, мы ненадолго замерли. Чем я и воспользовался.

Сделал резкий выдох, будто готовлюсь отступить назад. Валентин сразу же усилил напор и подался вперёд.

Ему это помогло, мой барьер лопнул, не выдержав урона. Количество вливавшейся в него маны в секунду имело ограничение, и сейчас оно было преодолено. Барьер не рассчитан на постоянный урон, а лишь на точечный, это его самая очевидная слабость.

Моё тело не пронзила боль, так как я находился под действием обезболивания дара. Так же лёгкие было нечему покидать чисто физиологически. Потому я продолжил задумку, не отвлекаясь на собственные повреждения.

Перед моим лицом, или, точнее, между нашими лбами, возник небольшой шар огня, который я толкнул, целясь в переносицу Валентина. Тот зажмурился от яркого света и чуть запрокинул голову.

Я ощутил, как его нос ломается. Ведь на лице барьер тоньше, так как там «прорези» для глаз, рта и ноздрей.

Хватка Рожинова на моем плече ослабла. Я тут же сместил его левую руку ниже, зажав подмышкой. И крутанулся корпусом.

Всё это произошло очень быстро. А затем раздался хруст. Секунда тишины, вторая… И болезненный крик Валентина.

Я отпустил его и сделал шаг в сторону. Попытался вдохнуть, но не смог. Потому продолжил отступление назад спиной, наблюдая, как Валентин стоит на коленях на песке и держит неестественно искривлённую конечность перед собой. Он даже не смотрел на меня, поглощенный болью и недоумением.

В это время я прилагал усилия для вдоха, но безуспешно, меня начала охватывать паника. Я что, задохнусь? Что он сделал со мной⁈