Разумеется, всех предупредили, что одновременно будет браться анализ крови. Проверялась структура маны, она отвечала за ранг, а стимуляторы её изменяли. Потому, чтобы никто не мухлевал, проводилась такая дополнительная проверка.

Конечно, мой «стимулятор» быстро распадался и его сложно было обнаружить. Но кровь забиралась перед самим тестом, а не после, а распад происходил в организме. Сейчас вещество и правда могли не обнаружить, но кровь хранилась какое-то время в закромах академии. Не хотелось так рисковать.

Про кровь. Её действительно можно было использовать в магических ритуалах, но чтобы проклясть или сделать нечто похожее, требовалась кровь особенная. А именно, с родовой маной, напитывалась она перед сдачей намеренно.

Мы, маги, были защищены от манипуляций блоком, через который теоретически можно было пробиться, но очень дорого. Это от простолюдина достаточно обычной крови, и можно с ним сделать что угодно. И то, как минимум, потребуется сто миллилитров. Таковы законы магии.

В случае, если кровь изымалась не добровольно — то уколом прямо из сердца, там мана присутствовала всегда. Потому никто не переживал о где-то оставленной капле крови.

Разумеется, бывали исключения из правил, а именно — потерянная в бою кровь. Вот она, скорее всего, была напитана, потому места битв обрабатывали сами участники, либо доверенные лица.

Так что единственным моим козырем являлась Мария — я заставил её прийти со мной для моральной поддержки. Заключённое соглашение продолжало работать, девушка подчинялась мне, что было удобно. Так что жизнь совсем наладилась, и месяцы пролетели незаметно.

Водянов общался с Марией через сапсан, причём довольно нейтрально. Один раз удалось подглядеть их переписку — там не было ничего такого. Просто обсуждение артефактов, подработки для магов, также время от времени сестра просила о встрече, но тот был постоянно занят. Ну и да, сестра ожидаемо много болтала обо мне, говоря всякие гадости, хоть и пыталась их завуалировать за нейтральными фразами.

Ох уж этот Макс… Он будто залёг на дно. За прошедшее время после инцидента в «Луне» я не заметил с его стороны ни одного подвоха. Конечно, бдительность не терял, но… Всё же немного привязался к этому парню. Даже начал подумывать, что он и правда зауважал меня, признал равным. Но всё равно, не стоило расслабляться.

Тренировки с ребятами продолжались, в том числе магические. Иногда к нам присоединялась Мария, она даже будто потеплела в компании. Всё же приятно, когда вообще есть кто-то для общения.

Но это не значит, что она внезапно воспылала ко мне любовью. Скорее, смирилась, что в её жизни я буду всегда и никуда не денусь. Но ее отрицательные эмоции в мою сторону были все также сильны. Так что к моменту, когда меня вызвали в кабинет, я уже был слегка «пьян» от переизбытка энергии.

Комната была маленькой и без окон, но с освещением прекрасно справлялась лампа, разумеется. У входа у стены стоял стол, за которым сидела медработница, которая и брала немного крови из пальца.

Пока она занималась своей обязанностью, я рассматривал сидящих за высоким столом троих представителей педсостава. Одним из них был ректор собственной персоной. Последняя такая процедура для Молниевского. Ещё немного, и состоится то самое голосование.

В центре стола на низком постаменте лежал матовый хрустальный шар размером с человеческую голову. Он выглядел инертным, но очень увесистым, и от него фонило энергией. То ли он сам, то ли воздух вокруг него словно сам по себе тихо звенел.

Ректор Молниевский сидел неподвижно, его скрещенные на груди руки и тяжёлый взгляд давили. По обе стороны от него — двое старших преподавателей, чьи лица были словно вырезаны из камня. Ни улыбок, ни одобрения. Что, неужели тестирование идёт настолько плохо?

Здесь, внутри, царила гробовая тишина. Я даже начал слышать биение собственного сердца — странное ощущение. Скорее всего, результат работы барьера. Всё же, сейчас происходило таинство. До выпуска из академии нельзя было разглашать свой ранг. Но, между тем, прямо здесь и сейчас выдавали квалификационные значки. Их можно было повесить на шею, спрятать в кулон или нацепить прямо на одежду. Но это если после выпуска или исключения из академии статус студента аннулировался, а новый ранг не будет взят.

— Приступай, Стужев, — раздался ровный, безразличный голос Молниевского. По ощущениям, на многое он и не надеялся. — Положи руки на шар и влей столько маны, сколько можешь. Родовой.

Я сделал шаг вперёд. Ладони были сухими, несмотря на волнение. Внутри всё сжалось в тугой нервный комок. Я знал, что, скорее всего, покажу больше, чем у первокурсника. Но насколько больше? А вдруг провалюсь?

Вообще, в норме брать первую звезду не только на первом, но и на втором курсе, это не считалось зазорным. Но, разумеется, все хотели достичь этого как можно раньше.

Я медленно поднял руки и прикоснулся к прохладной поверхности шара. Хрусталь был гладким и совершенно неотзывчивым. Я не ощущал от него ничего эдакого. Просто кусок стекла.

«Ну что ж, посмотрим», — подумал я и прикрыл глаза, отсекая всё лишнее.

Я не стал медлить или дозировать силу. Вместо этого просто отпустил внутренний вентиль. Ручей маны, который я обычно сдерживал, сохраняя, рванул наружу. Не буйным потоком, как бесконтрольным «ядом», а мощным, сконцентрированным и абсолютно контролируемым напором. Прямо из моего солнца, которое активировал ещё в коридоре перед входом. Не на глазах же у преподов это делать?

Знакомое ощущение, как когда я в первый раз начал вливать всё в своё ядро. Бездонная прорва.

Изнутри шара послышался тихий звон, словно кто-то ударил по хрустальному бокалу. Но я не смог нормально открыть глаза. Шар больше не был матовым. Из его глубины бил ровный, холодный белый свет, заливший всю комнату. Он был ослепительным, чистым и невыносимо ярким, заставляя меня щуриться.

Мана всё ещё вытекала, так что это не было концом.

Свет начал менять оттенок. От белого он перешёл к холодному серебристому, а затем в его центре зародилась, выросла и закрутилась воронкой искристая золотая сердцевина. Энергия гудела, вибрация от шара отдавалась в костях. А последние крохи маны ускользали. Пришлось силой прикрыть краник, чтобы не свалиться тут же от истощения. Маша или сразу ушла, как я вошёл, или стены экранировали любое воздействие.

Я оторвал взгляд от сияния и посмотрел на лица преподавателей. Их каменные маски треснули. Один из них непроизвольно приподнялся, опираясь на стол, и приоткрыл рот. Второй пристально смотрел на шар, его губы беззвучно шевелились.

А вот Молниевский… Его пронзительный взгляд был прикован к золотому вихрю внутри шара. Ни удивления, ни гнева. Лишь глубокая, испытующая задумчивость. Он медленно кивнул, больше себе, чем кому-либо.

— Прекрасно, — произнёс он, и его голос впервые за всё время прозвучал приглушённо, почти уважительно.

Разомкнув пальцы, я убрал руки. Те будто прилипли к гладкой поверхности и отошли с характерным, хоть и тихим, шлепком.

Свет в шаре погас не сразу — он медленно угас, как заходящее солнце, оставив после себя лишь тёплое, едва заметное свечение, а затем и оно исчезло. В комнате стало тускло после ушедшего магического блеска.

Я стоял, чувствуя зияющую пустоту после отдачи такой порции силы, но внутри всё ликовало. Я сделал это! Потому что видел их лица. Это точно хороший результат.

— Уровень… — продолжил Молниевский, внимательно изучая меня задумчивым взглядом. — Третья звезда неофита. Без сомнений. Близок к прорыву на подмастерье.

Тут даже я открыл рот от удивления. Третья звезда⁈ Это же обалдеть! Выше, чем у гения Валентина! Или… у него тоже был такой результат? Увы, это узнать я не могу.

— Это первый подобный результат за последние семь лет, — зачем-то продолжил ректор. Но это значило, что всё же Валентин хуже меня, ведь он сдавал тест два года назад. — Поздравляю, юноша. У тебя исключительный потенциал. Мы незамедлительно сообщим родителям после того, как будут готовы результаты анализов. Два года назад один умник умудрился принять стимуляторы и тоже показал подобный ранг, — хмыкнул он. — Надеюсь, ты такую оплошность не допустил? Пересдача теста будет возможна только через год, а своего знака отличия ты лишишься.