Я видел хмурые лица друзей, но не решался что-то сказать. Лёгкость, которая ощущалась несколько минут назад, было уже не вернуть. Я знал, что всё делал правильно, а Мария просто глупая и упрямая, всегда была такой. И всё же, было грустно от осознания того, что она решила помогать Тане несмотря ни на что. Потому что Рожинова этого отношения банально не заслуживала. Как и верности Виктории. Надеюсь, Мясоедова скоро поймёт, что не того человека выбрала в качестве кумира, не за тем пошла. И сделает правильный выбор, пусть и запоздалый.

Интерлюдия

В одном из элитных ресторанов Тамбова вип-комнату занимали двое респектабельных мужчин. Оба из высших слоёв общества, являясь носителями графских титулов. И обстановки им под стать: глубокие кожаные кресла, приглушённый свет дизайнерских бра, тяжёлые портьеры, отсекающие мир от уединённой комнаты. Воздух наполнен ароматами выдержанного коньяка и мясных закусок.

Виктор Огнев медленно раскуривал дорогую сигару, тяжёлый запах от которой смешался с какофонией аппетитных ароматов. Усмешка не сходила с его лица, как и надменный взгляд с собеседника.

Напротив восседал Григорий Рожинов, в дорогом костюме и видом, полным непоколебимой уверенности. Между ними на столе стояли два бокала, но ни один из мужчин не притрагивался к напиткам, так как это была далеко не дружеская беседа.

Виктор первым нарушил ритуал молчания. Он неспешно стряхнул пепел с сигары в пепельницу и поднял бокал с коньяком.

— Восхитительная выдержка, Григорий Олегович, — его голос был ровным, но в нём звенела сталь. — Жаль, что не все вещи в жизни обладают подобной зрелостью. Некоторые, подобно молодым винам, бродят, портятся и в итоге оставляют лишь горькое послевкусие.

Григорий Рожинов уловил намёк. Его пальцы, лежавшие на столе, чуть заметно сжались, но лицо осталось невозмутимой маской светской учтивости.

— Вкус, как и восприятие ситуации, Виктор Петрович, — вещь субъективная. Иногда за кислотой незрелого плода скрывается перспективный букет. Нужно лишь дать ему время и правильное… руководство.

— Руководство, — Огнев хмыкнул, но в его глазах не было ни капли веселья. — Иногда никакое руководство не исправит изначально порочную натуру. Когда саженцу задан неправильный вектор роста, его уже не выпрямить. Остаётся лишь выкорчевать, чтобы он не отравлял почву вокруг себя.

Он сделал небольшую паузу, давая словам впитаться, после чего продолжил:

— Вы чересчур её баловали, Григорий. Позволяли играть с огнём, думая, что это просто бенгальские свечи. И в итоге она умудрилась поджечь то, что не стоило трогать ни в коем случае. Этого уголька в мешке уже не утаить при всём желании. Как ни пытайся делать вид, что он холодный, прожжёт и мешок, и кожу.

Лицо Григория Рожинова оставалось спокойным, но в его взгляде вспыхнул холодный огонёк гнева.

— Моя дочь, Виктор Петрович, — произнёс он, и каждый звук был отчеканен из льда, — обладает незаурядным умом и сильным характером. Я не баловал её. Я готовил к той роли, которую ей предстоит занять. А что касается нынешней… ситуации, — он с лёгким пренебрежением махнул рукой, — то я уверен, это не более чем досадное недоразумение. Цепь случайностей, искусно сшитая теми, кому выгодно очернить имя моего дома.

— Железобетонные случайности, — парировал Огнев. — С пострадавшими и свидетелями. Слишком монументальная конструкция, чтобы быть просто плодом чьих-то интриг.

— Всякая конструкция, какой бы прочной она ни казалась, может быть разобрана до винтика, если подойти к делу с должными тщательностью и ресурсами, — Рожинов отпил наконец глоток коньяка, демонстрируя, что разговор для него далёк от завершения. — И я приложу все усилия, чтобы истина восторжествовала. А истина, я уверен, заключается в невиновности моей дочери.

Огнев внимательно посмотрел на него, оценивая. Он видел не отчаявшегося отца, а расчётливого игрока, поставившего на кон репутацию своего рода. Да вот только и сам Виктор был уверен в истинности произошедшего, и гораздо больше собеседника. Ведь он видел все материалы дела, доказывающие всё, что следовало доказать. Тут при всём желании нельзя было отмотать назад и сказать «вы всё не так поняли».

— Хотел бы я пожелать, чтобы ваши усилия увенчались успехом, — сказал Виктор Петрович, и в его голосе прозвучала плохо скрываемый скепсис. — Ради блага вашего дома. В конечном итоге, мы никогда не сталкивались не напрямую, ни косвенно. Наши интересы всегда лежали в разных плоскостях, а потому не было причин для обид. До недавнего времени.

Григорий Рожинов медленно поставил бокал. Его улыбка была холодной и безупречной.

— Благодарю за беспокойство, Виктор Петрович. Но не тревожьтесь о моём доме. Мы столетия стоим на этом фундаменте. И я уверен, мы выстоим и на этот раз. Моя дочь вернётся домой и в академию с полностью восстановленной репутацией. Я вам это обещаю.

Он произнёс последнюю фразу не как просьбу или надежду, а как констатацию неизбежного факта. Виктор лишь покачал головой.

— Хотел бы я, чтобы так оно и случилось… А знаете что? — он наконец с начала беседы искренне улыбнулся. — Убедите меня. Найдите истинного виновника, я буду лишь благодарен вам за это. До того момента о вашей дочери позаботятся. Без контекста, не переживайте, — он поднял руку в примиряющем жесте. — Ей ничто не угрожает, пока суд и компетентные люди не докажут её вину. Или невиновность, но это уже на вашей чести.

— Не сомневайтесь, я в своих детях уверен.

Огнев хмыкнул и потушил недокуренную сигару, ткнув её в пепельницу. Хотел бы и он быть уверенным, но, увы.

— К счастью, но чаще к сожалению, наши дети являются не нашими копиями, а другими, свободными личностями. Которые хотят жить своей жизнью, а потому не слушают никого. Не боитесь разочароваться? — философски поинтересовался Виктор.

— Совершенно не переживаю по этому поводу, — уверенно заявил Григорий.

— Что ж, вы должны понимать, что мне нужны не деньги, а расплата. Если ваша дочь не причастна к… отравлению моего сына, то ограничитесь вирой в зависимости от степени её участия в деле. Но я видел материалы дела, вам придётся очень постараться. Свалить всё на козла отпущения… Как её там, баронессу Мясоедову? Не выйдет.

Два графа смотрели друг на друга через стол — два полководца перед решающей битвой, где оружием были не мечи, а влияние, деньги и железная воля. Никто не уступал на этих первых переговорах.

Война была объявлена внезапно, Рожинова беспокоило лишь то, что с начала партии его дочь оказалась в заложниках. Но ничего, он во всём разберётся. Найдёт, кому было выгодно подставить студентку.

Интерлюдия

Комната для свиданий в СИЗО была стерильной и безликой. Серые стены, железный стол, прикрученный к полу, и два стула по разные стороны. Воздух пах хлоркой и тоской. Когда конвоир ввёл Татьяну, Валентин уже ждал её. Он сидел с идеально прямой спиной, но его пальцы нервно барабанили по столу. Увидев тени под глазами всегда прекрасно выглядящей сестры, его лицо, обычно выражающее лишь холодное высокомерие, исказилось от искреннего беспокойства.

— Таня, — он резко поднялся, его голос прозвучал громче, чем нужно. — С тобой всё в порядке? Они… они с тобой хорошо обращаются? Если кто-то из этих скотов посмел…

— Со мной всё в порядке, Валя, — Татьяна села напротив, её осанка была такой же безупречной, как и на светском приёме. Лишь взгляд выдавали напряжение. — Не драматизируй. Временные неудобства.

— Временные? — Валентин фыркнул, снова опускаясь на стул. — Это безобразие! Отец уверен, что ты невиновна. И я тоже. Ты не настолько глупа, чтобы целенаправленно вредить отпрыску Огневых. Это же откровенная провокация! Кто-то очень умело сфабриковал все эти «улики».

Он говорил громко, с привычной для него самоуверенностью, как будто сама мысль о виновности сестры являлась личным оскорблением.

— Конечно, — поддержала его Таня, её голос был ровным, но в глубине глаз плескалась тревога. — Всё это выглядит крайне нелепо. На что злопыхатели только надеялись, фабрикуя это дело, не понимаю, — она пожала плечами.