— Что ж его до сих пор не уволили? — бубню я.

— Для подобного нужны железобетонные доказательства. Пара заваленных дел — это недостаточный повод. У всех бывают промахи, но разница в том, что не все за это получают откаты.

— Откуда такие выводы? Ты же сам сказал, что доказательств нет.

— У меня обширные знакомства, Даш. Я знаю чертову прорву людей, хороших и не очень. И многие из них охотно делятся своими секретами в приватной беседе, но никогда не подтвердят свои слова на бумаге. И тому есть одна простая причина.

— Какая?

— Завтра такой Макаров может пригодиться одному из них.

До приезда следователя я не говорю больше ни слова. Голова лопается от обилия информации, и я нахожу единственно верное решение избавиться от зуда под черепушкой — сажусь за работу и не думаю вообще ни о чем. Потом я сначала рассказываю о случившемся, затем — расписываю все на бумаге. Разрешаю прибывшему со следователем криминалисту сфотографировать рану и мою одежду, и, не дожидаясь, когда они покинут ателье, вновь принимаюсь за работу.

Ближе к двенадцати Бугров заразительно зевает и устало интересуется:

— Будешь всю ночь работать?

— Как получится, — отвечаю я, не поднимая головы. — Ты можешь лечь на диване.

— Могу, — подтверждает он. — Но мне нравится смотреть на тебя.

— Давай без этого? — ворчу я, поморщившись.

— У вас было свидание? — вдруг спрашивает он.

— Не твое дело.

— Он похож на твоего дятла, — лениво, будто его заставляют, говорит Бугров. — Такой тебе нравится типаж? Смазливые понторезы?

— Пока могу точно сказать, какой типаж вызывает у меня желание бежать, куда глаза глядят, — по накатанной язвлю я. — А в остальном возможны вариации.

— Тачка не его. Веры.

— И? — дерзко спрашиваю я, зло посмотрев ему в глаза. — Все еще думаешь, что мне так важны деньги?

— Просто говорю.

— Просто помолчи, — морщусь я, отвернувшись от него.

— А будешь ли ты такая же дерзкая, если я сейчас встану и уйду, а кто-то постучится в твою дверь? Или прижмешь хвост, забьешься в угол и будешь сидеть так до самого утра? Как часто ты будешь оглядываться? Хватит ли тебе храбрости выйти на улицу по темноте?

— Запугивание — как это благородно, — закатываю я глаза. — Чувствуешь себя мужиком?

— Сейчас я чувствую примерно то же, что и тогда в отеле. Ты бесишь меня адски, но привлекаешь все равно сильнее.

— Твоя проблема.

— Была б моей, проблемы бы не было, — хмыкает он. — К слову, в машине я спать не собираюсь.

— Можешь бодрствовать, я не против.

— Мне уже самому любопытно, сможешь ли ты сказать что-то такое, что я плюну на все и уйду, хлопнув дверью так, что она слетит с петель.

— Зависит от того, не ты ли подослал того парня, — пожимаю я плечами, ни секунды не веря в сказанное. — Идеальный тайминг.

— Кстати, да, — вдруг говорит он. — Он шел себе спокойно по улице, я до последнего не обращал внимания. Просто прохожий. Руки в карманах толстовки от холода, лицо опущено, потому что ветер в харю. Его кто-то координировал. И этот кто-то сообщил, когда пора выдвигаться. Повезло, что дятел номер два раскошелился на цветы.

— Так обычно ухаживают адекватные люди, — ехидно отмечаю я. — Зовут на свидание, делают комплименты, цветы дарят. Иногда даже подарки. Уму непостижимо, да, Бугров?

Бугров смотрит на наручные часы и с улыбкой констатирует:

— Ноль часов, одна минута. Все-таки, у меня была днюха.

— Что это за прикол? — хмурюсь я. — Я его не поняла.

— Ну, если факт того, что меня в младенчестве оставили у ворот богатого дома, кажется тебе прикольным… — усмехается он.

— Как оставили?.. — лопочу я, подняв голову и опустив руки на колени.

— В деревянном ящике, — детализирует он. — И байковом одеяле. Но мне повезло. Мама тогда была беременна, и ее нестабильный гормональный фон вынудил отца принять меня в семью. У нас с братом разница в пару месяцев, так что, как бы им не хотелось утаить от меня, ничего не вышло. Я подрос и зачем-то научился считать.

— Они любят тебя. Это главное.

— С чего ты взяла?

— Твоя мама торопит тебя с внуками. При том, что ты говорил, у нее уже есть. Вряд ли она делает разницу между своими детьми.

— Элен… — Бугров осуждающе покачивает головой. — Вот и вся ее конфиденциальность.

— Ты впал в немилость, — фыркаю я и игриво веду плечиком.

— Что с твоим батей? Родным, я имею ввиду.

— Мой папа был пожарным и погиб, как герой. Я плохо его помню, мне было около пяти.

— Ясно, — коротко отвечает Бугров и отводит взгляд.

— О, вот не надо этих намеков! — Я снова закатываю глаза. — Это правда, а не придуманная мамой байка. У меня полно фотографий с ним и даже одно видео на кассете. Еще есть орден Мужества. Его посмертно наградили…

— Характер у тебя его, судя по всему, — подкалывает он.

— Характер, как по мне, это больше про воспитание, чем про генетику. И вряд ли у него было особенно много времени, чтобы привить мне хоть какие-то личностные качества. Работу он любил больше, чем нас. А вот Борис — напротив. Для него семья всегда была на первом месте. — Я замолкаю, почувствовав, как в глазах копятся слезы, и провожу подушечкой большого пальца по шву. — Что-то происходило прямо у меня под носом, Саш. И папа знал, что для него это может закончиться плохо. — Бугров вопросительно приподнимает брови, а я сообщаю: — Я была у нотариуса. Папа написал завещание незадолго до убийства. И оставил мне столько денег, сколько нельзя заработать пошивом одежды.

— И теперь тебя пытаются убить, — заключает Бугров.

— Да, но зачем? Его родители давно мертвы, он был единственным ребенком в семье, женился только однажды, на моей маме, а своих детей иметь не мог. О каких-либо других родственниках я никогда не слышала, он ни с кем не поддерживал контакт. Даже на старых фотографиях, которые у него сохранились, только он и его родители, я все пересмотрела. Я не верю, что вдруг появился некто настолько кровожадный, что убил его ножницами ради наследства.

— А про невозможность иметь детей ты откуда узнала? Не от Элен ли?

— От нее, — хмурюсь я. — Это важно?

— Да как тебе сказать… Я не утверждаю, что она врет, но соврать мог и он, понимаешь? Никаких медицинских подтверждений нет?

— Когда они с мамой начали встречаться, ей было всего тридцать четыре года. Если бы он мог, у меня бы точно появился братик или сестренка.

— Так уверена?

— Абсолютно. Он так любил ее, что смог полюбить и меня.

— А вот это я вполне могу понять, — серьезно говорит он. — Но, может, твоя мама не могла? Разные бывают обстоятельства. И детей, даже взрослых, в такое обычно не посвящают.

— Мы это уже никак не проверим, — уныло говорю я. — Голова совсем не варит, надо отдохнуть. Пойдем домой? — предлагаю я без задней мысли.

Бугров надолго зависает, глядя на меня с каменным выражением лица, но участившееся сердцебиение выдает подрагивающая вена на его шее.

— В смысле… — мямлю я, вдруг разволновавшись.

— Я понял, — перебивает он и поднимается. — Пойдем.

Когда я надеваю свое продырявленное пальто, по телу проносится волна дрожи. Я снова запускаю в отверстие палец, гадая, почему так и не зашила его, что не укрывается от взгляда Бугрова.

— Ну что, заячий хвост? — шутит он. — Выходим?

— Не смешно, — бурчу я, подготавливая ключи.

— Смешно, потому что обошлось, — настаивает он и выходит первым. Осматривает улицу и кивает мне. — Можно.

Я тоже выхожу и прикрываю дверь. А когда вставляю ключ в замок, оглядываюсь и вижу, что Бугров встал ко мне спиной и как ястреб фиксирует малейший шелест листвы, слегка поворачивая голову в сторону звука. И даже если он просто выделывается, должна признать, становится спокойнее. Я справляюсь с замком, а когда он обнимает меня за плечи и ведет к своей машине, уже не оказываю сопротивления.

Дома я по привычке включаю кондиционеры на обогрев, а Бугров драматично вздыхает и сразу снимает толстовку, оставшись в одной футболке, в то время как я переодеваюсь в домашний плюшевый костюм, в котором и планирую залезть под одеяло.